Страница 20 из 48
На улице перед институтом толпился народ: студенты, выпускники, аспиранты, преподаватели. Дул осенний холодный ветер, и многие кутались в синие или коричневые плащи и пальто — ширпотреб от фабрики «Большевичка». В моде был мохер. Мужчины щеголяли яркими клетчатыми красно-чёрными и сине-чёрными шарфами, а девушки — искусно связанными шапками, тоже чаще красными, но попадались и розовые, белые и голубые. Нина обратила внимание на примечательную троицу, стоявшую особняком: двое высоких красивых парней и длинноногая блондинка, на них элегантные, только входящие в моду заграничные плащи-болонья.
У входа в институт спрашивали, нет ли лишнего билетика. Но когда Нина с Вадимом поднялись на второй этаж, к актовому залу, то с удивлением обнаружили, что огромные двухметровые дубовые двери сняты с петель и в зал можно пройти без всяких билетов. До концерта оставалось ещё десять минут, а огромный старинный круглый зал был битком забит людьми: они стояли вдоль стен, в проходах, сидели на ступеньках и даже по краю сцены, куда Вадим и усадил тоненькую Ниночку, подвинув какого-то патлатого студента, а сам ушёл искать места.
И вот под рёв и крики публики Высоцкий появился. Одет по последней моде: в узких расклешённых книзу брюках, длинноносых ботинках, фигура ладная, спортивная, сам рыжий, лицо совершенно невыразительное.
Он стремительно влетел на сцену, как комета, расчехлил гитару, оглядел зал долгим, бесконечно добрым взглядом (Нине даже показалось, что он посмотрел именно на неё), затем удовлетворённо глубоко вздохнул, взял аккорд и запел…
Ночь, поле, звёзды и ветер. Мчится Русь-тройка во весь опор с цыганами и бубенцами. И этому бегу конца нет и края. Но вот будто доскакала Русь-тройка, нет больше сил, устала мчаться по бездорожью и буеракам, и возница просит, почти умоляет: «Чуть помедленнее, кони». И такая в этом голосе тоска забубённая, похмелье после угара и поэзия. Возница устал, но что-то кони попались привередливые, не слушают. Недовольно фыркают. И его же чуть охрипший, словно от простуды, голос, будто возница пошёл на постоялый двор и просит: «Протопи ты мне баньку по-белому…»
Он вспоминает жизнь свою непутёвую, «путешествие в прошлое», где его семнадцать лет на Большом Каретном, вспоминает, как он жил со своей матерью и батей, как он, дворовая шпана, рос. Потом сорвался, затосковал, уехал в Магадан, шоферил, загремел под фанфары, выколол Сталина на правой груди, татуировочку. Эх, жизнь-копейка, зэка Васильев и Петров зэка.
Ну что, возница, где твоё детство, где любовь? Или ты всю жизнь любил ту, которая в Париже, и ненавидел того, кто с нею раньше был? И вот жизнь течёт, как застолье, кругом клоуны ли, братья-разбойники, или те, в болонье, которые у входа, то ли опера, то ли друзья, не понять, не разглядеть. Жизнь как будто обложила его, как волка. И выхода нет. Только любовь и осталась, как память, только огромное поле любви. И посреди этого поля — он, Высоцкий, единственный и неповторимый.
Маленький человек с большой гитарой и кровоточащей раной, истекающей любовью ко всем униженным и оскорблённым…
В одиночку он преобразил людскую массу огромного зала в единого человека, дышащего в такт гитаре и его магическому голосу.
И Нина всей душой чувствовала себя неотъемлемой частичкой единого существа. Казалось, что в зале сидят только родные люди, которые, как по волшебству, наконец обрели вожделенную свободу, что все вдруг поняли что-то такое главное в их жизни и наверняка теперь будут так любить друг друга, что уже никогда не посмеют никому причинить зло.
Высоцкий пел песню за песней, будто не зная усталости, чуть не до ночи, пока не рухнул как подкошенный от изнеможения на пол сцены прямо под ноги Нины, где она сидела. Его под крики толпы вынесли из зала и усадили в машину. Нину в толпе чуть не задавили, когда безумные поклонники хотели дотронуться до своего кумира.
Вадим разыскал Нину и проводил на метро до дома.
С этого дня они с Вадимом стали встречаться почти каждый день.
Да, Вадим был намного старше неё. Но он так выгодно отличался от Ниночкиных сверстников — студентов-мальчишек. Они, дорвавшись до взрослой жизни, пьянствовали ночами в общежитии, а потом спали на лекциях. И вообще, вели себя нагло и вызывающе — гоготали, сквернословили и за глаза дразнили Нину монашкой, чистюлей. Она, мол, ни с кем из них не встречается — брезгует ими, не курит и не пьёт — не хочет поддержать их компанию.
— Тоже мне, не чувиха, а цаца какая-то! — слышала Нина, как говорил про неё один самый наглый из них, по кличке Папа.
Девчонки-сокурсницы, особенно иногородние, тоже не жаловали Нину Дольскую и даже прозвали её Цацей. Они удивлялись, выговаривая Гуще, почему она, Дашка, такая компанейская, своя в доску, всегда защищает эту Цацу, воображалу с бантиком. Как вообще можно дружить с такой гордячкой. Она корчит из себя графиню. На лестнице с ними не курит, не выражается, не толкается, как все, в буфете и даже, как маменькина дочка, ходит в столовую, где обедают в основном только аспиранты и преподаватели.
В этой столовой с Цацей однажды произошёл неприятный случай.
Нина избегала ходить в студенческий буфет, так как не отвыкла от домашней пищи и не могла проглотить ни каменный творожный сочник, ни разбавленный кофе. (Кофе она вообще никакой не выносила, а чая ей в очереди никогда не доставалось.) Поэтому Цаца себя иногда баловала обедами по четвергам вместо лекций по истории КПСС — их она беззаботно пропускала, надеясь, что с её памятью такую ерунду можно перед экзаменом за день выучить.
Как-то раз, в четверг («всесоюзный рыбный день»), она набрала на обед целый поднос: салат из морковки, мутную уху, серые рыбные тефтели с синеватым картофельным пюре, яблочный компот без яблок, калорийную булочку с изюмом (единственное, что вообще-то съедобное, если свежее). Цаца нашла свободный столик и приготовилась есть. Только поднесла ко рту ложку с супом, как видит, что за её столик усаживается огромный чёрный-пречёрный негр и, улыбаясь и сверкая белыми-пребелыми зубами и глазами, говорит ей:
— Приятного вам аппетита! Можно Мухаммед тут сядет?
А на Цацу такой страх напал, что ей послышалось не «Мухаммед», а «людоед»! Негров до этого она так близко никогда не видела, только два раза на улице, да и то издали, или по телевизору.