Страница 19 из 48
Даша, как могла, утешала Цацу. Она поведала, что поговаривают, будто в армии Вадим чуть не двинулся умом, чуть ли не из петли его вынимали! Тю-у-у, все его считали таким умным: как же, отличник, чемпион по шахматам, а он оказался форменным дураком. Обиделся, что его якобы по пятому пункту не приняли в МГУ, и вместо того, чтобы поступить в какой-нибудь институт попроще — железнодорожный или строительный, загремел в армию со своим длинным носом и зрением минус шесть. А он совсем и не еврей, это она точно знает.
Потом, увидев, что сболтнула что-то не то, сказала, ласково погладив подругу по руке:
— Тю-у-у, не переживай. Может, это слухи. После армии Вадим благополучно поступил на физтех и окончил его. Теперь учёный. Ну сорвался мужик, с кем не бывает! — Потом подумала и добавила серьёзно со вздохом: — Зато Вадим не пьёт!
Подруги помолчали, думая каждая о своём. Вдруг распахнулось окно, штора взметнулась вверх и забилась в порывах осеннего ветра. Нина захлопнула фрамугу и посмотрела на улицу. В лунном свете большой старый каштан с редкими бурыми листьями казался ей сказочным чудо-деревом с серебряными яблоками.
Даша же оглядывалась вокруг и не хотела себе признаться, что завидует Цаце, которая живёт в такой шикарной квартире: коридор, кухня, ванная, туалет, чулан, две просторные комнаты, обставленные югославской модной мебелью. Она жила в общежитии. Вот была бы у неё такая квартира, она бы и горя не знала. И к тому же у Цацы и родители молодые, красивые, и сестрёнка такая душка, и даже есть бабушка с дедушкой, а по выходным Цаца на дачу ездит. А у неё только мама и тётка. Не хотелось Даше уходить! Как же у Цацы хорошо, покойно, по-семейному.
Тут она вспомнила о «деле» и застрекотала:
— Тю-у-у, чуть не забыла! Слушай, тебе не нужен лифчик? Жаль! Франция! А мохер? Нет? Ну возьми хотя бы польские трусики «неделька» — семь штук, твой размер, совсем недорого. Тю-у-у, а колготки с люрексом из Польши? Дорогие, но уходят влёт. Для тебя как раз осталась одна пара маленьких — никому не лезут! — Даша задрала подол короткой модной югославской юбки из «Берёзки» и, кокетливо покрутив перед Цацей полной ножкой, обтянутой переливающимся серебром эластиком, сказала: — Вот, побачь, как на мне! Нет, не надо?
По квартире, как на Новый год серпантин и ёлочная мишура, летели «неделька» и лифчики…
Этой выставкой-продажей «дамского счастья» успокаивала Цацу сердобольная Даша. У неё была своя «девичья» печаль: Петя-йог никак не подходил ей в женихи! Глотать бокалы и шевелить ушами он умел как фокусник Эмиль Кио, но этого мало! Надо ещё и московскую прописку иметь.
Даша порылась в сумочке, выложила на столике в прихожей коробочку с «неделькой». На что Цаца ей сказала:
— Даша, денег нет. Я тебе говорила, что родители разбежались. Папа вчера вечером заскочил. Жаловался, ругал маму и съел всё, что было в холодильнике. Хорошо, что хоть магнитофон принёс, а то сегодня мы были бы без музыки.
— Тю-у-у, ты только примерь, я тебя уверяю, что снять их ты не сможешь… Мне рассказывали, что в одном проектном институте бабы так обезумели, примеряя «недельку», спрятавшись за кульманы, что от этого занятия их не смог оторвать даже директор института. Деньги отдашь со стипендии. — Она поцеловала подругу. — Ну, мне пора! Пока! — И ушла, деловито постукивая каблуками.
Сестрёнка спала. А Нина не могла заснуть. Она ворочалась, потом замерла и стала смотреть в незашторенное окно. Ясная безлунная ночь. В вышине, на чёрно-синем холодном шёлке неба слабо мерцает одинокая звёздочка. Нина пригляделась и вдруг увидела рядом ещё одну, почти незаметную, которая то появлялась, то исчезала… В небе мерцали уже не одна, а две звезды… «Это хороший знак!» — подумала Нина.
Ей так стало жаль всех-всех: и Дашу, и Мусю, и родителей, и себя, и особенно Вадима, что захотелось прямо сейчас, в час ночи, позвонить ему и чем-то утешить. Она вспомнила, что в их институте в вестибюле висела самодельная афиша: «Студенческий устный журнал № 10. Поёт Владимир Высоцкий! Цена билета — 30 копеек». Она решила, что завтра непременно пригласит Вадима.
Только Нина об этом подумала, как зазвонил телефон. Знакомый бархатный голос. Он взволнован, не может уснуть, думает о ней, извиняется за вчерашнее, уверяет, что просто не знает, что на него нашло, что готов на коленях умолять простить его. Тут в трубке раздался то ли хохот, то ли рыдание, и Нина почувствовала, что он вправду упал на колени. Нина в растерянности молчала. Вадим тоже. Долгая пауза, и тут он бодрым голосом приглашает её в Театр на Таганке!
В театр! Она обожала театр! «Таганка» — самый модный авангардный театр режиссёра Любимова, где играют такие артисты, как Борис Хмельницкий, Алла Демидова, Владимир Высоцкий… — у Ниночки захватило дух от этих имён.
Цаца по статьям в «Литературке» знала всех артистов театра, но ни одну театральную постановку ни разу не видела, потому что билеты туда достать не было никакой возможности.
«Вот он какой! Настоящий рыцарь! Он всё для меня готов сделать!» — подумала Нина, и ей вдруг стало сладостно и жутко, как на качелях в самой верхней точке полёта. Она радостно ответила:
— Ну что ты, я нисколько не сержусь. Я сама хотела тебе звонить, но ты опередил меня! Знаешь, у нас в институте на днях будет выступать Высоцкий в «Устном журнале». Хочешь, пойдём, раз ты его так любишь?
На душе у неё стало светло и радостно, будто она только что случайно приоткрыла заветную дверь в сказочную страну счастья.
Она мгновенно, счастливая, заснула с улыбкой на лице. Нине снился в облике Вадима — актёра Бортникова — герой пьесы Розова — массовик-затейник дома отдыха. Герой, внешне весёлый и беспечный, но в душе мятущийся и страдающий, как «грустный белый клоун».
Цаца никогда не была поклонницей Высоцкого, чей хриплый, надрывающийся голос звучал у неё за стенкою, у Клюевых, и из всех окон не только в Москве, но и по всей стране. Она любила эстраду. Цаца считала, что голос у Высоцкого некрасивый, грубый. «Так, наверное, поет пьяный зэк, только вышедший на свободу из тюрьмы» — ей стыдно признаться себе, что в голову приходят такие мысли. Тем более что песни Высоцкого постоянно крутили в квартирах на полную мощность на магнитофонах «Яуза» и «Маяк», но записи были очень плохого качества, и слова трудно разобрать. Нине казалось, будто артист не поёт, а воет от боли. Ей даже его было жалко.