Страница 15 из 48
Они плавали наперегонки, весело дурачились в море, брызгались и резвились, и весь мир казался им удивительно прекрасным или уморительно комическим… И так целыми днями.
А вокруг на пляже наконец дорвавшийся до отпуска на море приезжий народ старался как можно гуще загореть под крымским солнцем, превращая свои тела из дебело-розовых или синюшно-белых в «копчёные окорочка» или в пересушенные шоколадные пряники или сухарики.
Все постоянно что-то жевали: фрукты, овощи, домашние бутерброды с маслом, лузгали семечки. Деловито доставали бутылки, закопанные поблизости в гальку для охлаждения, и пили морсы или ситро. На Судакской набережной под выцветшими плакатами «Решения XXIV съезда КПСС — в жизнь!» стояли в ряд автоматы с газированной водой за три копейки и с молодым кислым крымским белым и красным вином за двадцать копеек. Как правило, автоматы с водой не работали, а с вином всегда были в исправности. За неимением стаканов, которые исчезли как класс, наша парочка набирала вино в припасённую кружку или, если её они забывали, пили, дурачась, из ладоней друг у друга, а потом бежали скорее купаться и смывать липкие от вина руки.
Иногда на набережную привозили люля-кебаб. Их продавали практикантки запорожского кулинарного училища — молоденькие, весёлые, смущающиеся, неуклюжие хохлушки. Они ещё не научились и торговать и воровать одновременно и старались точно взвесить на весах мясной фарш, но сноровки не было и получалось то меньше, то больше требуемых ста сорока граммов, поэтому им приходилось отщипывать или подкладывать толстенькими неумелыми пальцами розово-кровавые кусочки. Рядом лениво без дела маялась старшая повариха. Она могла готовить люля-кебаб только из точно, как в аптеке, взвешенной порции фарша. Ждать ей приходилось очень долго, и она развлекала публику шутками и прибаутками, снимая напряжение очереди:
— Ой, люди добрые, шо же вы таки неласковы! А подывыся вы, яки гхарна наша Гхаля, какыв у ней красный бузочек в голове! Ну шо же трошки у ей нэма сноровки тута. Может вона притомилася ночкой. Ха-ха-ха!
Так как больше ничем съестным не торговали, то за люля-кебабом выстраивалась длинная очередь из голодного народа в плавках и купальниках, нередко вспыхивали ссоры, драки, но также завязывались знакомства, крутились курортные романы.
Вечерами, когда Нина с мужем выходили на прогулку, Пеппино всегда оказывался в их дворике на скамейке. Они втроём бродили по узеньким улочкам Судака. Белые опрятные мазанки утопали в цветущих магнолиях, а заросшие виноградом дворики пестрели, как флагами, бельём на верёвках. Слышались невнятные звуки речи дикторов, музыки. Это некоторые сердобольные хозяева выносили во двор под навес старенький, с мутной линзой чёрно-белый телевизор КВН, вокруг которого собирались курортники. Они увлечённо смотрели любимые передачи тех лет: «Клуб путешествий» с Юрием Сенкевичем, «В мире животных» с Николаем Дроздовым, а если повезет, то футбол. Почти обязательным для «сознательных и политически подкованных» советских людей являлся просмотр ежевечерней программы «Время». Дикторы Кириллов и Леонтьева с пафосом рассказывали про «битву за урожай», про выдачу на-гора стольких-то тонн металла из мартеновских печей, про соцсоревнование и одобрение народом решений XXIV съезда КПСС. Политический обозреватель Леонид Зорин с нескрываемым ужасом, застывшим в увеличивающих линзах, показывал душераздирающие кадры из США, где на улицах Вашингтона бездомные негры спят на вентиляционных решётках.
Но Нина, Пеппино и Вадим были равнодушны к политической жизни страны. Каждый вечер они ходили к древней Генуэзской крепости смотреть, как называла фантазёрка Нина, документальное кино под названием «Закат у моря». Нина и Пеппино не сговариваясь старались успеть загадать заветное желание в самые последние секунды, пока солнце не исчезло. Казалось, золотоволосый великан, укладываясь спать, прячет голову под синее одеяло моря. Фантасмагория красок на море и в небе быстро гасла. Надвигалась томная южная ночь, окутывая всех волшебным лунным светом, шумом моря, ароматом цветущих деревьев и пением цикад. Часто в домике напротив какой-то меломан включал проигрыватель, и дворик наполнялся звуками музыки. Особенно им нравилась серенада:
Озари стон ночи улыбкой,
И стан твой гибкий
Обниму любя.
До зари, до утра прохлады
Я петь серенады
Буду для тебя!
Рядом с Пеппино была фея, и больше ему ничего не надо. Только видеть её, только чувствовать, что она — рядом! Он не смог бы описать внешность Нины — какие именно у неё лицо, плечи, руки, голос. Он воспринимал её всю целиком. Всё, буквально всё в ней нравилось Пеппино: от мизинца до макушки. Но главное, он ощущал, что от феи исходила волна нежности.
Пеппино так легко в присутствии феи. Не надо корчить из себя фартового парня. Он от души забавлял Нину анекдотами про Чапаева с Петькой, про армянское радио, рассказывал смешные истории из пародий Райкина. Пеппино уморительно сыпал цитатами из любимой книжки «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, изображая то Остапа Бендера, то Кису Воробьянинова, то Эллочку Людоедку. И Нина, и Пеппино смеялись до упаду, как дети. Пеппино угощал её конфетами и даже жвачкой, которая в те далёкие времена была импортной редкостью, а он чуть-чуть занимался фарцовкой, немного, чтобы прокормиться и не обременять свою семью.
У Пеппино в Минске — три младших брата и старшая сестра с ребёнком. На море рядом с феей он совершенно забыл не только про свою семью, но и про друзей, с которыми приехал сюда, в Крым, и про фарцовку.
Они сначала посмеивались над ним. Мол, надо же, их неотразимый ловкач и трепач Пеппино, покоритель женских сердец, и — влюбился в замужнюю даму. Вон сколько чувих свободных ходит. Но потом, видя, что он не отшучивается, не злится, а мечтательно молчит, что ему вовсе не свойственно, приятели отстали и смотрели на него с некоторым сочувствием, а один даже с тайной завистью.
2
Кроме Нинон, у Нины было ещё одно имя — Цаца. Так за глаза прозвали её сокурсники в институте. Она сначала обижалась, а потом привыкла.