Тень короля

Киан отпрянул и прошипел ругательство. Откатился назад, чтобы осмотреть повреждения на ягодицах, и Сериз смогла увидеть Индиго, сидящего на полу палатки рядом с безжизненным зайцем.

Сериз сжала челюсти и медленно выдохнула через нос, успокаиваясь. Похоже, вся кровь ее тела прилила к бедрам, создав новое дрожащее место, которое жаждало прикосновений Киана. Она усилием воли попыталась отогнать ощущение. Нужно было взять себя в руки. Она и так уже слишком далеко зашла.

Киан потер укушенное место и бросил сердитый взгляд на Индиго.

– Кажется, кто-то ревнует.

Щенок лег и устроил голову возле подушки, явно уверенный, что угроза для хозяйки миновала. Сериз снова выдохнула. Тело ей все еще сопротивлялось, но она хотя бы приходила в себя. Она украдкой посмотрела на ягодицы короля и заметила, что кожа не повреждена. Хвала богине, что Индиго прервал их.

Киан наклонился к ней:

– Так на чем мы остановились?

Она вновь уперлась ладонью в его грудь:

– Нам нельзя.

– Что-то не так? – он отпрянул и взглянул на нее. В его глазах плескалось желание. – Боишься, что нас кто-то услышит?

– Нет, – ответила она. – Ну, то есть да, но остановиться мы должны не поэтому.

Он вопросительно поднял бровь, и она рассказала ему о своих опасениях насчет акта любви, что Орден утверждает, будто он затуманивает

зрение

или вовсе может не дать ей получить дар.

– Но это еще не все, – шептала она. – В дневнике матери Страут сказано, что закатные руны дадутся только истинно верующему почитателю.

– Я не знаю никого, верующего более истинно, чем ты.

Она покачала головой. Верить сердцем было недостаточно.

– Орден говорит, что я должна отдать себя богине полностью – и тело, и душу.

– И ты ему веришь?

Она прикусила губу. Уже неясно было, чему стоит верить.

– Тебе поможет, если я скажу, что жрецы ошибаются? – спросил он, но тут же покачал головой. – Нет, конечно. Они с детства сеяли в тебе эти семена. Корни уже глубоко проросли.

Она взяла его лицо в свои ладони. Она должна была снять проклятия. Должна была быть достойна закатных рун и получить

зрение

, чтобы с помощью своего дара исцелить его. Способность пойти за ним во тьму вчерашней ночью, что бы она ни значила, вряд ли ей пригодится. Если для нее еще была возможность получить

настоящий,

полезный дар, следовало ее оберегать.

– Подождем до моего Дня Обретения, – сказала она. – Не будет вреда.

– А если ты все же

получишь зрение?

– спросил он. – Что тогда? Не будешь ли ты так бояться его затуманить, что при этом затуманишь собственный свет?

Она не знала, что ответить.

– Сериз, я уважаю твое решение, – прошептал он. – Но я король и кое-что смыслю в управлении. Те, кто был до меня, правили с помощью страха, и мой отец тоже был таким. И скажем прямо, это действует. Страх очень хорошо мотивирует. Но тот, кто запугивает своих подданных, чтобы они ему подчинялись, – слабый и неумелый предводитель. Сильный правитель вдохновляет других следовать за собой. То же можно сказать и о вере. Любой орден, достойный твоих молитв, будет вдохновлять и вести за собой, а ложный будет создавать иллюзию страха, чтобы контролировать. Тебя будут запутывать так же, как сейчас. Велят не сомневаться в них и не задавать вопросов. Изобретут несуществующие правила и последствия, чтобы ты боялась ослушаться их – так же, как ты боишься сейчас. Так спроси себя: почему жрецы не могут вдохновлять тебя своей благодатью? Не потому ли, что у них ее нет?

– Но зачем им лгать о таком? – спросила она. – Какая им выгода от того, что я сохраню невинность?

– Может, и никакой. Может, они манипулируют тобой, просто потому что могут.

В это она не верила. Люди не лгут без причины – для лжи нужно прилагать слишком много усилий.

– Я уж и не знаю, где правда, – призналась она. – Знаю только, что ощущается правильным.

– Значит ли это, что мои прикосновения кажутся тебе неправильными?

– Нет, – тут же ответила она. Она не хотела, чтобы он хоть мгновение думал, что его прикосновения приносят ей что-то, кроме великой радости. – Может, того, чего я боюсь, и нет на самом деле. Но я не хочу рисковать. Слишком многое на кону. Не только для нас с тобой, но и для Дэрика, и для ребенка моей сестры, и для всех первенцев, которые будут страдать, если я не справлюсь. Пожалуйста, скажи, что понимаешь это.

На лице короля мелькнула тень разочарования, но он обнял ее лицо ладонями и запечатлел на ее лбу невинный поцелуй.

– Если ты считаешь, что нужно подождать, значит, и я так считаю, – он подмигнул. – Впрочем, я наверняка уже подпортил вам репутацию, моя госпожа. Этот холст тоньше, чем кажется.

Она замерла, и ее глаза расширились.

– Думаешь, кто-то слышал?

– Вот скоро и узнаем, – ответил он.

И чуть позже, одевшись и выйдя из палатки, они узнали. В лагере их встречали опущенные взгляды. Ее стоны однозначно слышали все их спутники. Она жарко покраснела от стыда. Можно было только представить, что они подумали.

Неро наградил ее веселым взглядом, усмехаясь и складывая свою палатку в дорожный мешок. Она молча передала ему зайца, которого поймал Индиго, и прошествовала к костру, чтобы приготовить овсянку. Дэрик и генерал Петрос уже занимались каждый своим завтраком. Когда она подошла к ним, они почесывали шеи и пялились на ботинки. Она представила, что они – два слишком заботливых брата, которые набираются храбрости, чтобы завести с ней неудобный разговор о мужчинах. Как будто она младшая сестра в воображаемой семье, патриархом которой был отец Падрон. Он прожигал ее таким укоризненным взглядом, что ей захотелось дать волю языку и напомнить ему, что он не ее настоящий отец.

– Я ожидал подобного от короля, но не от тебя, – прошипел отец Падрон, едва застал ее одну. Он закончил седлать свою лошадь и настоял, что должен помочь с седлом и Сериз, – и она понимала, что отказываться не стоит. – Богиня дала тебе плотское тело, чтобы ты служила ее воле, а не превращала себя в сосуд для мужской похоти.

Сериз резко развернулась к нему, не застегнув подпругу. Она никогда не сталкивалась с таким извращенным пониманием любви и женщин. Ее оскорбили не только прямые слова, но и намек на то, что Киану от нее нужно лишь удовольствие, будто ничего другого она предложить не могла. Будто ни один мужчина, и уж тем более король, не мог ею заинтересоваться по другой причине.