Пустой. Пенталогия

– Тринадцать зелёных, пятнадцать серых, – подытожил он, глядя на кучку. – Ядрами заберёшь? Или всё‑таки пришёл покупать?

– Тай‑ник. – вышло у меня как‑то сухо. – Мес‑то?

Сандзо перевёл взгляд на мешок из которого я доставал вещи.

– Наконец‑то разумная просьба.

Он спрыгнул с табурета, обошёл меня по кругу, разглядывая, будто снимал мерку. Ноги его в мягкой обуви шли по каменному полу без единого звука, и это молчание шагов у человека без источника цепляло сильнее всего прочего.

– Гляди, мальчик. Что делает вор, когда крадёт у тебя? – Он остановился за спиной. – Он не ищет, где ты держишь дорогое. Мешок. Пояс. Подкладку. Голенище. Он знает все места, потому что все прячут в одних и тех же местах. Оттого воры сыты, а ты сейчас сидишь у меня с котомкой на коленях, как деревенский с последней курицей.

Он обошёл меня и очутился спереди.

– А теперь представь дверь, которой нет ни на теле, ни в мешке, ни в стене. Она есть, но лежит там, куда рука вора не дотянется, даже если он снимет с тебя кожу. Не сундук и не комната, которую взломают. Не кольцо, которое срежут вместе с пальцем. Это уникальная метка на теле. Маленькая дверь туда, где для остальных пусто. Схрон беглеца.

– По‑че‑му бег‑ле‑ца?

– Честные люди покупают дома и сундуки. Беглецы покупают то, что уносят вместе с кожей. – Он остановился передо мной. – Влезет в него, как в большой дорожный сундук. Ядра, железо, бумага, тряпьё и немного оружия. Вес не давит на плечи. Никто не украдёт во сне. Достаёшь одной мыслью. Живое не класть, воду не лить, зверя не прятать. И источник держи хоть на каплю живым, иначе дверь не откроется. Всё, что у тебя в этом мешке, войдёт, и место останется под новые неприятности. А они у тебя, я вижу, плодятся хорошо.

Всё это я уже видел наперёд. Не спать на мешке и не таскать его постоянно с собой. Не вздрагивать от мысли об обыске. За последнее время я привлёк слишком много внимания. Мне нужна вещь, схрон, в которую можно спрятать свои вещи. Тоже копьё… сейчас бы оно было у меня под рукой.

– Най‑дут? – выдавил я.

– Смотря кто…. – Сандзо снова забрался на табурет. – Узел найдёт при хорошем осмотре. Сердцевина, разбери её любопытство, отыщет всё, вплоть до того, что ты ел утром.

– Зна‑чит, не иде‑аль‑но.

– Идеальные вещи не продаются, а создаются самостоятельно и крайне дорого, уж поверь мне. – Он повёл сухой ладонью. – Если Узел не будет знать, где искать, то ему будет сложно, потому что метку можно поставить куда угодно.

Он выразительно глянул мне ниже спины.

Я поморщился. Перебрал сам, быстро. Грудь? Легко обнаружить, как и руки. Ещё один «осмотр» у Соры и она найдёт. Вдруг кому расскажет?

– Её ви… д‑но? – слова дались плохо.

– Нет, – улыбнулся Санзо.

– Пра‑вая щи‑ко‑лот‑ка, – произнёс я. – Под са‑по‑гом.

– Умно. – Сандзо кивнул. – Сапоги при обыске снимают позже, чем гордость. Да и кто будет искать метку Беглеца у такого как ты? Только без обид мальчик…

– Сколь‑ко? – кивнул я на его руки.

Сандзо тяжело вздохнул, будто я попросил его вырвать себе зуб. Из пустоты в его пальцах возник узкий металлический стержень с круглым диском на конце. Он повертел его, вгляделся в знаки на ободе, поцокал языком. Стержень исчез.

– Зарядов почти не осталось. Последний. – Он повернул предмет к лампе. – А в Клине за такую метку режут друг друга. Спрос, мальчик, спрос. И установить надо, и научить, чтоб ты себе руку в этой двери не оставил. – Он поднял на меня оба глаза. – Для тебя… Как для друга моего друга. И за твой шумный, очень шумный товар. Четырнадцать зелёных.

Произнёс он это так, будто отдавал последнее, что нажил.

Считал я быстро. Тринадцать зелёных за вещи, пять серых, свои два зелёных, и ещё горсть серых. Пятнадцать зелёных и пусть пятнадцать серых. Отдать четырнадцать за метку? Тогда у меня останется одно зелёное, горсть серых да особое ядро, что продать нельзя.

Четырнадцать… Почти хватает на основной курс. Без него путь Равновесия для меня закончится и это когда меня уже ждут за дверью. Придётся заработать все двадцать с нуля и за три недели. Не известно где и как.

А без тайника мне негде держать даже то, что уже есть… Было. Вдруг, что‑то ещё попадётся? Да и соблазнительно с собой иметь сундук всегда под рукой. Нужные вещи, оружие и… оставшиеся ядра.

Мысли остановились сами. Почему‑то я был уверен, что для меня сейчас важнее именно этот тайник, чем почти вся стоимость обучения. Будь он со мной в деревни или в городе… Решено!

– Две‑над‑цать, – попытался торговаться, хоть и не уверен, что так правильно.

– Пятнадцать!

Поднял на него взгляд.

– Вы ска‑за‑ли че‑тыр‑над‑цать.

– До того, как ты начал торговаться. – Сандзо и бровью не повёл.

– Яд‑ра нуж‑ны для уче‑бы.

– А тайник нужен, чтобы тебя не убили раньше учёбы. – Он наклонился через прилавок. – Ты принёс мне жетон стражи, сектантское кольцо, ключ неизвестно от чего и знак Тихой Жатвы. И спрашиваешь, нужен ли тебе схрон?

– От‑дам че‑тыр‑над‑цать, не‑чем пла‑тить шко‑ле.

– Тогда не проси скидку. – Сандзо сложил руки. – Лучше узнай способ заработать.

Он умолк, разглядывая меня.

– Не знаю, – выговорил я через нёбо, – где взять двадцать зе‑лё‑ных за три не‑де‑ли.

Старик улыбнулся, и на этот раз в улыбке была не торговля, а что‑то похожее на удовольствие.

– Вот теперь мы торгуемся правильно.

– Внешние Загоны, – произнёс Сандзо. – Спросишь Марна Кривого Крюка. Он держит перегоны между клетками.

Он говорил, а я слушал и не перебивал.

– Гоняют зверьё из приёмных клеток в постоянные. Меняют клетки перед продажей. Переводят раненых и тех, что взбесились. Чистят опасные секции. Работа грязная, её никто не любит, и новички там мрут исправно. – Он повёл ладонью. – Обычный перегон, зелёное за смену. Красная клетка, два. Если зверь не отъест тебе руку и если в тот день вообще будет работа.

– Я вто‑рой сту‑пе‑ни, – выдавил я. – Не возь‑мут.

– Возьмут. Им не великие возвышающиеся нужны. Им нужны те, кто не падает, когда зверь толкает, и быстро уходит, когда он кусает. – Сандзо оглядел меня. – Ты, судя по тому, сколько народу топчется у моего порога, умеешь и то, и другое.

У меня в памяти всплыл Одр. Он работал в Загонах и не вынес оттуда ничего, кроме шрама и молчания, а перед этим ещё и умер.

– Оди‑н ра‑бо‑тал там. Ни‑че‑го.