Страница 331 из 365
Тавр покраснел пятнами и уставился под ноги.
– Ну это… там столько никто не даст.
– А в дружине? – хмыкнул Сарн.
– Какие же вы шалхи! – пробурчал Тавр. – Я же не к отцу пойду, вот… И чего это я должен перед вами вообще распинаться?
Протянул руку к сыну дружины, потому что в голове всплыли слова Гарста. Одёрнул себя. Не сейчас. Он свой день потратит не на поиск места добычи ядер, а на выяснения отношений. Тут даже гадать не нужно, с его‑то характером…
– Стража платит меньше, но честнее, – уронил Варис. – Лавки опаснее, зато быстрее.
Тавр повернул к нему голову, обрадовавшись случаю вернуть долг.
– Ты же мечтал о семье. Что, уже забыл?
Варис тронул пальцем шею, там, где вокруг горла шёл тонкий белый рубец.
– Ты знаешь ответ, – обронил он и не улыбнулся. – Я действую, исходя из ситуации, и выбираю лучший путь.
Тавр примолк.
– Семьи платят хорошо, – тихо сказал Сарн, глядя в сторону. – Только потом не отпускают. Я пойду…
– Да всем плевать, куда ты пойдёшь! – оборвал его Тавр, но без злости, почти по привычке.
Бренна молчала. Она стояла, и по её лицу было видно, что она не знает ни одного места в этом городе, где у неё возьмут что‑нибудь.
– Я туда, где меньше вопросов, – обронил Одр.
– То есть в могилу? – хмыкнул Тавр.
– Там вопросов вообще нет.
Разошлись у первого перекрёстка.
– А ты? – Варис задержался.
– К ста‑ро‑му ка‑на‑лу, – выдавил я по слогам.
Он свёл брови.
– Зачем?
– На‑до.
Варис глядел на меня ещё пульсацию, потом кивнул, будто принял это как есть, и двинулся за остальными.
Город после школы бил по голове. Улицы сходились и расходились без всякого смысла. Над головой висело бельё, под ногами хлюпала вода. Люди шли плотно, задевая плечами, и каждый второй нёс что‑то на спине или толкал перед собой. Пахло горячим жиром, мокрым камнем, кислой шерстью и водой.
Источники были повсюду.
Слабые, спящие, разные. Изредка среди них поднимался кто‑то плотный, шёл мимо, обдавая ровным давлением, и я ловил себя на том, что подбираюсь и провожаю его взглядом.
Мешок стучал по спине при каждом шаге. Я таскал его с собой везде. В зал созерцания. В лечебную комнату. К корыту с ледяной водой. Клал под голову, спал на нём, вязал двойную петлю и продевал нитку через середину. Из‑за одной этой поклажи я выглядел деревенским дурнем, который боится, что у него украдут котелок. Ребята посмеивались, даже Кайр спросил, не кости ли родителей я там ношу.
Мне срочно нужен тайник, и вот она моя возможность. Я направлялся к единственному человеку, о котором мне рассказали. Он, вроде бы, ведёт дела честно и не подсылает убийц вслед покупателю. Его лавка у старого канала. Так сказал Эрхард, отдавая мне жетон караванщиков и трёпаный шнурок, которого больше нет.
Сандзо…
Впервые дорогу я спросил у водоноса. Тот глянул на мою белую накидку и отмахнулся, будто от мухи. Вторым был лоточник с сушёными корешками. Этот охотно ткнул пальцем налево, за угол. Я прошёл этим переулком до конца и упёрся в стену. Третьим оказался сгорбленный старик с тачкой. Он не глядя буркнул:
– У старого канала, вниз, всё время вниз, и не сворачивай к мостам.
Вниз так вниз.
Первого я заметил у поворота к рыбным рядам. Он шёл за мной от широкой улицы, и в этом не было бы ничего странного. Многие направлялись оттуда, но он держался слишком близко и слишком ровно. Останавливался, когда останавливался я. Росток второй ступени, тощий, в рваной рубахе, ноги в тряпье. Оборванец. Такие в Клине сидят у костров и пьют. Глупо. Настолько глупо, что я успел решить, будто мне мерещится.
Второй объявился у лавки с сушёной рыбой.
Третья ступень Ростка. Он не глянул на меня ни разу за всё то время, что я стоял у прилавка и делал вид, будто торгуюсь взглядом. Люди косятся на белую накидку или на мои шрамы. Этот даже не взглянул, и именно поэтому я его приметил.
Сапоги у него были чистые, дорогие, и рубаха под курткой стоила больше, чем весь тот, первый, вместе с его тряпьём.
У каменного моста стоял третий.
Пятая ступень Ростка. Он не шёл никуда. Просто стоял, привалившись к перилам, и глядел на воду. От него тянуло ровным давлением человека, которому спешить не нужно.
Вот только он перекрывал путь назад. Сердце ударило в рёбра, и я заставил себя не ускорять шаг.
Дальше пошло хуже.
Двое у лотков слева, оба слабые, оба нарочито громкие, оба слишком заняты чем‑то, чтобы двигаться в мою сторону. Ещё один у переулка справа, и этот держал руку под полой.
И под крытой аркой, в самой глубине тени, дремал источник, от которого у меня свело затылок. Шестая ступень. Может, выше. Он лежал спокойно и никуда не тянулся.
Свернул к первому попавшемуся навесу, где торговали ремешками и пряжками, и повертел в пальцах какую‑то дрянь, будто выбираю. Торговка что‑то говорила мне про кожу. Я не слушал. Стоял вполоборота, чтобы улица легла в край глаза, и ждал.
Оборванец остановился у стены напротив и присел на корточки, разглядывая свои тряпки на ногах.
Тот, в сапогах, прошёл мимо не замедлившись, дошёл до угла и там, у самого поворота, наклонился поправить голенище и наклонялся он долго.
Пятая ступень у моста не шевельнулась вовсе.
Положил ремешок обратно. Торговка обиженно затараторила мне в спину.
Кое‑что не сходилось. Оборванец из Клина не носит таких сапог, как второй. Тот, у моста, не торчал бы на виду, будь он от Скальца, потому что его люди работают из проходов и тише. А в переулке справа, за плечом того, что прятал руку, на пол‑пульсации мелькнуло что‑то. Я моргнул, и там уже была тень.
Три разных почерка в одном месте. Разные группы и одна цель, или это специально?
Свернул. Побежал я не сразу. Сначала просто ускорил шаг, вошёл в толпу у рядов, дал ей понести себя, вынырнул у повозок и нырнул обратно. Оборванец с тряпьём на ногах потерял меня почти сразу, ещё до повозок, и я видел, как он крутит головой, вытянув шею.
Тот, что в сапогах, шёл ровно.
В узком проходе между глухими стенами, где никто не смотрел, я тронул Корень на долю пульсации и сорвался Рваным шагом. Стену прохода вынесло навстречу, я оттолкнулся от неё ладонью и ушёл за угол так, что собственные ноги догоняли меня две пульсации. Стопа полыхнула.
Того, в сапогах, я стряхнул у повозок с углём.
Остальные не отстали.
Ни один.