Страница 4 из 20
Знаешь, есть такой фокус. Ты говоришь человеку не всю правду, а полправды. И смотришь, что он сделает. Если он начнёт оправдываться — значит, есть что скрывать. Если спросит прямо — значит, не при делах.
Лена не спросила.
Она сказала:
— Твой муж... Он хороший человек. Но иногда...
— Что?
— Ничего. Забудь.
И замолчала.
Внутри меня всё кричало. Я хотела схватить её за руку, трясти, кричать: «Что иногда? Он что, делал это не первый раз? Ты знала про Анну? Ты помогала ему прятать деньги?»
Но я пила кофе. Медленно. Горький, чёрный, как моя новая душа.
А потом Лена сказала фразу, которая перевернула всё.
Она сказала:
— Знаешь, я хотела тебе сказать ещё год назад. Но побоялась.
Я даже дышать перестала.
— Что сказать?
Лена подняла глаза. В них было что-то — не вина. Не страх. Жалость.
— У Антона есть вторая сим-карта. Я видела, как он меняет их в телефоне. На корпоративах. Он думает, что никто не замечает.
Я не моргнула.
Не заплакала.
Не закричала.
Я спросила:
— Ты знаешь номер?
Лена кивнула.
И тогда я сделала то, что не планировала. Вообще. Ни в одном пункте плана ликвидации этого не было.
Я взяла её за руку. Холодными пальцами сжала её тёплые, живые пальцы.
— Дай мне его, Лен. Пожалуйста.
Она долго смотрела на меня. Потом открыла телефон. Нашла контакт. Протянула мне.
Я переписала номер. Десять цифр. Имя — «Анна Ю.» совпадало с тем, что я видела в его вотсапе.
Но Лена добавила:
— Это не только её номер. Это его вторая симка. Он звонит ей с неё. Но ещё... он переводит ей деньги с карты, которая привязана к этому номеру. Я видела выписки.
Тысяча. Две. Иногда пять.
За полгода — около трёхсот тысяч.
Моих денег.
Потому что мы не делили бюджет. «Зачем, ты же не работаешь, я всё даю тебе, что надо». Я не работала. Я сидела дома. Варила борщ. Стирала рубашки. Лечила депрессию после трёх выкидышей. Ходила к психотерапевту, который сказал: «Вам нужно вернуть себе самоценность».
Самоценность.
Она стоила триста тысяч.
— Лен, — сказала я. — Ты поможешь мне?
Она побледнела.
— Что ты хочешь сделать?
— Забрать то, что моё. И немного — то, что не моё, но он должен.
Долгая пауза.
Дождь за окном усилился. Кто-то включил музыку — джаз, саксофон плакал, как я не могла.
— Я могу потерять работу, — прошептала Лена.
— Можешь.
— И дом. И мужа.
— Тоже можешь.
Она смотрела на меня так, будто видела впервые.
— Ты изменилась, — сказала она. — Ты была...
— Доброй? Наивной? — я улыбнулась. — Да. Была.
Я допила американо. Поставила чашку. Встала. Достала из кошелька тысячу рублей — за свой кофе и за её латте.
— Подумай, Лен. Я не тороплю. Но чем быстрее ты решишься, тем меньше шансов, что проверка найдёт что-то ещё. Ты же понимаешь, о чём я.
Она не спросила, откуда я знаю про проверку.
Я и не знала. Ничего.
Блеф.
Чистой воды блеф, который выгорел только потому, что я смотрела ей в глаза и не моргала.
Я вышла из кофейни под дождь. Без зонта. Платье промокло насквозь, прилипло к спине, к ногам. Мне было холодно. И горячо одновременно.
Я шла по Пятницкой и чувствовала, как слёзы — нет, не слёзы, вода — смешивается с дождём.
Я не плакала. Я просто мокла.
Потому что плакать я разучилась.
Дома горел свет.
Он сидел на кухне. В руке — телефон. Когда я вошла, он резко убрал его в карман.
— Ты мокрая. Простудишься.
— Я в курсе.
— Ну что Лена?
— Нормально.
Он смотрел на меня. Что-то искал в моём лице. Проверял — знаю или нет.
Я посмотрела на него. И улыбнулась. Спокойной, ровной улыбкой.
— Любишь меня? — спросила.
— Конечно, дурочка.
— И я тебя.
Ложь прилипла к языку как мокрый лист к асфальту. Противная, холодная, липкая.
Но она была необходима.
Потому что пункт третий: «Чем больше вы говорите "я тебя люблю", тем меньше он проверяет ваши карманы».
Я пошла в душ.
Сбросила мокрое платье. Встала под горячую воду. Закрыла глаза.
Передо мной стоял счёт.
Триста тысяч.
Восемь лет.
Один яблочный пирог.
Я открыла рот, чтобы заплакать. Но вместо плача из горла вырвался смех.
Тихий.
Истеричный.
Совсем чужой.