Страница 3 из 20
Глава 2. Кофе с привкусом предательства
Лена ответила через двенадцать минут.
Знаешь, что это значит? Что она не спит в час ночи. Что она либо работает, либо сидит в телефоне, листая чужие профили. Либо ждёт сообщения от кого-то конкретного.
«О боже, привет! Конечно, хочу! Соскучилась ужасно. Давай в пятницу? В той кофейне на Пятницкой, помнишь?»
Я помнила. Мы сидели там, когда я узнала, что беременна. В первый раз. Тот, что закончился кровью на белой простыне в туалете съёмной квартиры, потому что скорая ехала сорок минут, а муж был в командировке.
Лена тогда держала меня за руку. Сказала: «Вы ещё попробуете. У вас всё получится».
Не получилось.
Второй выкидыш был на двенадцатой неделе. Третий — на пятой, я даже не поняла, что беременна. Врачи разводили руками: «идиопатические причины, возможно, иммунологические». Муж молчал. Потом начал пить. Потом перестал пить, но стал холодным.
А потом появилась Анна Ю. с яблочным пирогом.
Я написала Лене: «В пятницу отлично. В 19:00».
Закрыла телефон.
Повернулась на другой бок. Он дышал ровно. Рука всё ещё лежала на моей талии — тяжелая, чужая. Я осторожно сдвинула её. Он не проснулся. Только буркнул что-то нечленораздельное.
Я лежала и перебирала в голове пункты плана.
Пункт второй: «Создайте иллюзию, что вы ничего не знаете. Женщина, которая делает вид, что всё хорошо, — самая опасная. Потому что её не ждут».
Я провалилась в сон где-то под утро. Мне снилась наша свадьба. Я в белом платье, которое великовато в груди — тогда я была худей на восемь килограммов, стресс после защиты диплома. Он говорит тост: «Я обещаю любить тебя даже в тот день, когда ты состаришься и перестанешь варить борщ».
Гости смеются.
Я просыпаюсь от того, что он трясёт меня за плечо.
— Ты чего стонешь? Кошмар приснился?
Я смотрю на него спросонья. Любимое лицо. Родное. С лёгкой щетиной, с морщинкой между бровей, которую я целовала каждое утро.
— Нет, — говорю. — Всё нормально.
— Ты вчера борщ вылила?
— Испортился.
— Жалко. Я так хотел.
Он надевает рубашку. Я помогаю ему застегнуть запонки — привычка, которую не могу отключить. Пальцы слушаются, двигаются механически. Металл холодный. Я смотрю на свои руки — красные от вчерашней тряпки и мытья плиты.
— Сегодня вернусь поздно, — говорит он в зеркало. — Совещание.
— Хорошо.
— Не скучай.
Он чмокает меня в щёку. Выходит. Я слышу, как хлопает дверь, как заводится машина.
Встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник.
Там стоит банка с его любимыми солёными огурцами — мамиными, из той партии, что она прислала в прошлом месяце. Рядом — йогурт, который я купила себе, но он съедает каждый день, потому что «ты же не против». Пучок укропа, который я мыла для борща.
Я беру укроп. Нюхаю.
В детстве бабушка растила укроп на подоконнике. Зимой это был единственный запах зелени — резкий, чуть сладковатый, успокаивающий.
Сейчас он пахнет изменой.
Я выбрасываю укроп в мусорку. Потом — огурцы. Потом — свой йогурт, потому что он всё равно уже чужой, раз он его ел.
Остаётся пустой холодильник.
И пустая я.
В пятницу я надела платье. Не то, в котором хожу дома. Нормальное. Синее, с открытой спиной. Купила год назад на распродаже, ни разу не надела — «некуда, зачем, мы же не ходим никуда».
Он даже не заметил.
Я вышла из дома в 18:30. Специально оставила на тумбочке записку: «Я у Лены. Вернусь поздно».
Он не спросил, зачем я к Лене. Он вообще перестал спрашивать куда-либо год назад.
Кофейня на Пятницкой пахла корицей и деньгами. Дорогой ремонт, столики из тёмного дерева, бармены в фартуках из сыромятной кожи. Лена сидела в углу, у окна.
Она похорошела.
Это первое, что я отметила. Волосы длиннее, чем в прошлый раз. Маникюр — тёмно-вишнёвый, почти чёрный. На шее — кулон в виде ключика.
Я села напротив.
— Привет.
— Привет!
Она улыбнулась. Широко. Слишком широко. Как будто репетировала перед зеркалом.
— Ты отлично выглядишь, — сказала она.
— Ты тоже.
Ложь. Я выглядела как тень себя прежней. Мешки под глазами, сухие губы, и это дурацкое платье, которое висело на мне, потому что за последние три дня я не съела ни куска нормальной еды.
Но она не заметила. Или сделала вид.
Мы заказали кофе. Она — латте с солёной карамелью, я — чёрный американо без сахара.
— Как жизнь? — спросила она.
— Нормально.
— А у вас с Антоном как?
Вот оно. Она спросила про Антона. Она могла спросить про работу, про здоровье, про планы. Но спросила про него.
Я сделала глоток. Горько. Хорошо.
— Отлично, — сказала я. — Всё как всегда.
Лена кивнула. И тут я заметила, как она вертит в руке салфетку. Крутит, мнёт, расправляет. Нервный жест, которого раньше не было.
— Ты какая-то... — начала она и осеклась.
— Что?
— Сама не знаю. Задумчивая.
— Просто устала.
Мы помолчали. Я смотрела в окно. За стеклом шёл дождь — мелкий, нудный, октябрьский. Люди бежали с раскрытыми зонтами. Женщина в красном пальто пыталась поймать такси. Мужчина с кейсом ругался по телефону.
Обычная жизнь. Которая продолжается, даже когда твоя разваливается.
— Лен, — сказала я, не глядя на неё. — Ты давно на работе?
— В смысле?
— Ну, в компании. Сколько лет?
— Пять. А что?
— Просто интересно. Антон говорит, у вас новый финансовый директор. И что-то с отчётностью поменялось.
Лена замерла.
Это был момент. Тот самый, когда ты вбрасываешь крючок и ждёшь, клюнет или нет.
Я не знала, права ли я. В плане ликвидации было написано: «Найдите болевую точку партнёра. У каждого человека есть что-то, о чём он молчит. Обычно это деньги, здоровье или любовница».
Я выбрала деньги. Потому что Лена — бухгалтер. Потому что пять лет назад, когда она только устроилась, она проговорилась за бокалом вина: «Главное, чтобы налоговая не пришла с проверкой. У нас там такая схема...»
Она не договорила. И я не стала спрашивать.
Но запомнила.
— Слушай, — Лена поставила чашку на блюдце так резко, что кофе плеснулся на скатерть. — А почему ты спрашиваешь?
— Да так. — Я пожала плечами. — Антон переживает. Говорит, что если проверка, то могут быть проблемы.
— Какая проверка?
— Он не уточнял.
Я смотрела на неё. Ждала.
Она молчала. Слишком долго. Потом зачем-то достала телефон, посмотрела на экран, положила обратно.