Страница 18 из 20
— В каком размере?
— Около трёхсот тысяч за полгода.
— И вы не знали, что эти деньги — семейные? Как можно было не знать, если он женат, а вы бухгалтер по образованию?
Анна побледнела.
— Он говорил, что это его личные сбережения.
— И вы поверили? Удобно поверили, правда?
— Адвокат, — вмешалась судья. — Не переходите на допрос с обвинительным уклоном.
— Снимаю вопрос, ваша честь. — Крюков отошёл. — У меня всё.
Судья кивнула. Взглянула на Анну.
— Свидетель, вы можете идти. Но будьте готовы вернуться, если потребуется.
Анна встала. Посмотрела на меня. Я поймала её взгляд — в нём не было ни вызова, ни жалости. Просто усталость.
Она вышла. Дверь закрылась.
Тишина.
Судья пролистала документы.
— Истец, есть ли ещё свидетели?
Вера Павловна покачала головой.
— Нет, ваша честь. Но у нас есть письменные доказательства. Аудиозаписи разговоров, выписки по счетам, договоры, переписка.
— Ответчик, вы хотите что-либо заявить?
Адвокат Крюков встал. Антон тоже попытался встать, но адвокат положил руку ему на плечо — сиди.
— Ваша честь, ответчик признаёт факт супружеской неверности. Но отрицает вывод активов. Переводы матери — это помощь пожилой женщине. Переводы Анне Яблоковой — это оплата услуг по дизайну интерьеров. Истец не работает, не вносит вклад в семейный бюджет, поэтому её требования о разделе имущества несправедливы.
— Не работает по просьбе мужа, — парировала Вера Павловна. — Имела три выкидыша, лечилась от депрессии. Согласно Семейному кодексу, она имеет право на содержание.
— Право — да. Но не на половину бизнеса, который она не создавала.
— Бизнес создавался в браке. На общие деньги. Которые муж тратил на любовницу и на мать, скрывая доходы.
Судья подняла руку.
— Прекратить. Я приняла решение.
Молоток стукнул.
— Исковые требования удовлетворить частично. Брак расторгнуть. Раздел имущества произвести в равных долях, за исключением сумм, переведённых матери ответчика — они признаются дарением и возврату не подлежат. Переводы Анне Яблоковой признать недействительными, деньги взыскать с ответчика в пользу семьи. Алименты на содержание супруги — назначить в размере 15 000 рублей в месяц на три года. Компенсацию морального вреда — снизить до 50 000 рублей.
Я слушала и не верила.
Мы выиграли.
Не всё, но почти всё. Деньги у Анны вернутся. Бизнес — пополам. Алименты — есть. Моральный вред — символический, но это принципиально.
Антон вскочил.
— Это несправедливо! Она не работала! Она ничего не делала!
— Сядьте! — рявкнула судья. — Решение обжалованию подлежит. Но в пределах этого заседания — оно окончательно.
Адвокат Крюков что-то зашептал Антону. Тот дышал тяжело, как загнанный конь. Потом повернулся ко мне.
— Ты... ты разрушила меня.
Я встала. Посмотрела на него сверху вниз — хотя он был выше на голову.
— Нет. Я просто забрала то, что ты пытался украсть у меня. Разница есть.
Я взяла сумку. Вера Павловна собрала документы. Мы вышли.
В коридоре я прислонилась к стене.
— Я могу... я могу поплакать сейчас?
— Можете, — сказала Вера Павловна. — Но лучше дома. Здесь холодно и люди смотрят.
Я не стала плакать. Сделала несколько глубоких вдохов. Снег за окном всё шёл. Белый, чистый, как лист, на котором я напишу новую жизнь.
— Что дальше? — спросила я.
— Дальше — исполнительное производство. Будем взыскивать деньги. Он, скорее всего, подаст апелляцию, но шансов мало. Вы получите свою долю. И квартиру. И алименты.
— А он?
— А он — останется с тем, что заработает теперь. И с адвокатскими счетами. И с бывшей любовницей, которая, я думаю, скоро уйдёт.
Я кивнула.
— Спасибо, Вера Павловна.
— Не благодарите. Это моя работа.
Она пожала мне руку. Сухую, холодную. И ушла.
Я осталась одна в коридоре суда. Люди проходили мимо — не обращали внимания. Для них я была просто очередная разведёнка. Ещё одна статистика.
Я вышла на улицу.
Снег падал на лицо. Я стояла, раскинув руки, как в детстве — когда ловила снежинки ртом. Глупо. Но мне хотелось почувствовать что-то. Холод. Мокроту. Жизнь.
И я почувствовала.
Она была внутри. Не любовь — нежность. К себе. За то, что выжила. За то, что не сломалась. За то, что выбрала себя.
Я достала телефон. Открыла заметки. Нашла «План ликвидации».
И удалила его.
Потому что он выполнил свою задачу.
Теперь моя очередь — жить.
Я пошла пешком. Не домой — туда, где я ещё не была. В парк, на набережную, в новые улицы. Никуда конкретно. Просто идти.
Снег скрипел под ногами. Где-то играла музыка — из открытого окна, джаз. Саксофон плакал, но уже не обо мне. О ком-то другом.
Я улыбнулась.
И заплакала.
Но это были хорошие слёзы.
Чистые, как первый снег.