Страница 19 из 20
Глава 10. Свобода — это когда нечего доказывать
Прошло шесть месяцев.
Я пишу это в новой квартире. На Юго-Западной. Той самой, которую мы когда-то хотели купить вдвоём. Теперь она моя. Не наша — моя. Суд присудил мне компенсацию, и я добавила мамины сбережения — те, что не тронула. Получилось ровно на первый взнос по ипотеке. Иронично: он не хотел покупать эту квартиру, потому что «дорого, не сейчас, давай лучше в твоё образование». А теперь я живу здесь. Одна. С геранью на подоконнике и кошкой, которую подобрала на улице в декабре. Назвала её Борщ. Потому что чёрный юмор — лучшее лекарство от депрессии.
Кошка толстая, ленивая и блюёт на ковёр. Я её обожаю.
Антон подал апелляцию. Проиграл. Подал ещё одну — отказали. Теперь он должен мне около полутора миллионов — раздел имущества, возврат денег от Анны, алименты за три месяца, которые он уже просрочил. Приставы арестовали его новую машину — ту, что он купил после развода, надеясь, что я не узнаю. Узнала. Вера Павловна работает как бульдог.
Я больше не плачу Вере Павловне. Сама. Нашла работу. Угадайте, кем?
Фрилансером. Дизайнер интерьеров.
Да, я прошла курсы. Те самые, на которые он не хотел давать деньги. Оказалось, они стоят 40 тысяч, а не 200, как он говорил. Я закончила их за два месяца, теперь делаю проекты для знакомых. Мало, но честно. И мне нравится. Вчера закончила детскую для одной семьи — розовые стены, облака на потолке, шкаф в виде домика. Заказчица плакала от счастья.
Я не плакала. Но улыбалась весь вечер.
Забавно. Анна Яблокова, та самая, теперь работает в той же сфере. Мы пересекались на выставке. Она подошла, извинилась снова. Сказала, что ушла от Антона, живёт одна, лечится у психотерапевта.
Я сказала: «Бывает. Я тоже лечилась». Мы выпили кофе. Не дружим, но и не враги. Странно.
Антон, кстати, теперь живёт с мамой. Мать его, та самая, которая назвала меня чудовищем, разбила паралич через месяц после суда. Инсульт. Он ухаживает за ней. Говорят, она не говорит, только мычит и показывает пальцем на дверь, когда он заходит.
Я не радуюсь. Но и не сочувствую.
Лена уволилась из компании. Переехала в другой город. Прислала сообщение: «Прости ещё раз. Я была дрянью». Я не ответила. Некоторые раны не заживают — просто перестают болеть. Как старый шрам на коленке: он есть, ты его не замечаешь, но если провести пальцем — чувствуешь неровность.
Я сижу на новом диване. Кошка Борщ дрыхнет у меня на коленях. За окном — май. Снег давно растаял, деревья зеленеют, и какой-то мужик внизу врубил музыку на полную. Не джаз. Рок какой-то старый. Я не знаю, кто поёт. Но мне нравится ритм.
Телефон звонит. Вера Павловна.
— Тома, приставы нашли ещё один его счёт. Там 200 тысяч. Ваши. Я подаю на взыскание.
— Хорошо.
— Вы как?
— Хорошо.
— Правда?
Я смотрю на кошку. Она открыла один глаз, лениво моргнула и снова закрыла.
— Правда.
— Тогда до свидания.
Мы прощаемся. Я кладу трубку.
Знаешь, что самое странное? Я не чувствую ненависти. Вообще. Иногда ловлю себя на мысли, что вспоминаю Антона с каким-то... любопытством. Как давно прочитанную книгу, которую не хочется перечитывать, но обложку помнишь. Он был. Было больно. Было хорошо — в самом начале. Но это всё.
Как-то на днях я наткнулась в шкафу на его старый свитер. Забыла выбросить. Серый, с высоким воротом, в котором он ходил на дачу. Я поднесла его к лицу. Запах выветрился. Остался только запах пыли и стирального порошка — моего, с запахом хлопка. Я вдруг поняла: я больше не помню его запах. Не могу воспроизвести в памяти. Он стёрся, как старая запись на кассете — остались только шумы и редкие фрагменты.
Я выбросила свитер. Без жалости. Как выбрасывают ненужную вещь, которая занимает место.
Иногда мне снится наш первый танец. «Мурлен Руж», тесно, его рука на талии. Я просыпаюсь и не понимаю: это был сон или воспоминание? И какая разница. И то, и другое уже не здесь.
Я встаю. Иду на кухню. Варю кофе. Не американо — капучино, с пенкой, с корицей. Потому что теперь я могу пить то, что хочу, а не то, что «чёрный без сахара, чтобы влезть в джинсы».
Джинсы, кстати, теперь на размер меньше. Не от диет — от того, что я перестала заедать стресс борщом.
Кошка трётся о ноги. Я наливаю ей молока в блюдце. Она пьёт, смешно двигая ушами.
Я сажусь на подоконник. Открываю ноутбук. Там лежит мой новый проект — квартира-студия для девушки, которая развелась полгода назад. Она просила «что-то светлое, много зелени, чтобы не напоминало прошлое».
Я рисую эскиз. Светлые стены, фикус в кадке, диван цвета мяты. На стене — постер с надписью: «Иногда нужно всё сломать, чтобы построить заново».
Я пишу это и чувствую, как губы сами складываются в улыбку. Не дежурную. Не через силу. Настоящую. С морщинками в уголках глаз.
Вчера я купила яблоки. Зелёные, кислые, с хрустом. Никакого пирога. Просто яблоки. Нарезала дольками, посыпала корицей — той самой, что он когда-то назвал «волшебной». Ела и смотрела сериал. Глупый, про любовь. Плакала — но над сериалом, не над собой.
Я вспоминаю ту Тому, которая стояла на кухне с чеком в руке. Бледную, растерянную, с тряпкой. Она казалась мне такой сильной сейчас. Нет, не сильной — решительной. Она сделала первый шаг. Вылила борщ. Села писать план.
Спасибо тебе, Тома из прошлого. Ты была права. Ты не была чудовищем. Ты просто выживала.
А сейчас — сейчас я живу. По-настоящему. Без оглядки на то, что он скажет, без проверки телефона, без ожидания, когда же он заметит моё новое платье.
Новое платье. Я купила его вчера. Красное, короткое, с открытой спиной. Пройдусь в нём на вечеринку к подруге — не к Лене, к новой, которую нашла на курсах по дизайну. Её зовут Даша. Она тоже разведена. Мы смеёмся над бывшими, пьём вино и танцуем под попсу.
Жизнь — странная штука. Ты думаешь, что после такого не сможешь улыбаться. А потом улыбаешься. Не потому, что забыла. А потому что устала помнить.
Я смотрю в окно. Внизу во дворе мальчишки гоняют мяч. Собака лает. Какая-то женщина везёт коляску — ребёнок орет благим матом. Обычный день. Чей-то лучший день и чей-то худший.
Мой сегодня — просто день. Ровный, средний, без драм. Я ценю это. После урагана тишина кажется подарком.
Кошка прыгает на подоконник, трётся о мою руку. Я чешу её за ухом. Она мурлычет. Громко, как трактор.
— Борщ, — говорю я. — Ты счастлива?
Она не отвечает. Только щурится.
Я дописываю эскиз. Сохраняю. Закрываю ноутбук.
За окном солнце садится, красит небо в розовое и оранжевое. Как тот самый яблочный пирог. Но мне теперь всё равно.