Страница 11 из 20
Глава 6. Первая кровь
Он пришёл домой в хорошем настроении.
Я поняла это по тому, как он бросил ключи в миску. Не швырнул — бросил небрежно, с лёгкостью. И по свисту. Он насвистывал «Мурлен Руж» — мою песню. Нашу. Ту самую, с первого свидания.
Раньше я радовалась. Теперь я слышала в этом свисте насмешку.
— Привет, киса, — он чмокнул меня в макушку, прошёл на кухню. — А что есть? Я голодный.
— Сейчас разогрею суп.
Я не варила суп. Я купила его в магазине, перелила в кастрюлю и поставила на плиту. Готовый, из пакета, с глутаматом и соевым белком. Раньше я считала такое предательством.
Сегодня мне было всё равно.
Он ел. Хвалил. Я сидела напротив и смотрела, как движутся его челюсти, как он макает хлеб в бульон, как вытирает рот тыльной стороной ладони.
— Ты чего не ешь? — спросил он.
— Не хочу.
— Опять диета?
— Типа того.
Диета называлась «ты меняешь меня на другую, и я перехотела есть твою еду».
Он не понял. Конечно.
После ужина он ушёл в душ. Я услышала, как щёлкнул замок — он начал закрываться на щеколду. Раньше никогда. Видимо, Анна посоветовала — «будь осторожнее, вдруг она зайдёт, пока ты моешься?»
Я усмехнулась. Подумаешь, секрет. Я уже видела тебя голым восемь лет. Всё, что ты прячешь, я уже знаю.
Но щеколда была знаком. Он боялся. Не меня — он боялся, что его секрет раскроется. Что я зайду и увижу телефон на раковине с её сообщениями.
Дурак.
Я уже всё видела.
Вера Павловна прислала иск на подпись в среду.
Двадцать семь страниц. Плотным юридическим языком. Но я прочитала каждое слово. Особенно раздел «Требования истца»:
— Расторжение брака.
— Раздел совместно нажитого имущества: квартира, машина, доля в бизнесе, сбережения.
— Признание сделок по переводу денег матери и любовнице недействительными с возвратом средств в семейный бюджет.
— Взыскание алиментов на содержание супруги до трёх лет (в связи с невозможностью трудоустройства из-за состояния здоровья после выкидышей).
— Компенсация морального вреда.
Я перечитала пункт про алименты пять раз. Мне было стыдно. И в то же время — нет.
Почему мне должно быть стыдно? Он восемь лет говорил, что я не работаю, что он тащит на себе, что я «сижу у него на шее». А теперь пусть тащит официально. По закону.
Я подписала.
Вера Павловна сказала: «Теперь мы ждём. Я подаю в суд. Через неделю заседание. За это время он может узнать. Будьте готовы».
Я была готова.
Не была.
Потому что когда он узнает — мир треснет. Не его мир — мой. Тот, который я строила восемь лет. Стена из его улыбок, его обещаний, его «я люблю тебя». Она рухнет, и под ней окажется то, что я теперь знаю.
Гниль.
Он узнал в пятницу.
Не от суда — от банка. Пришло уведомление: по определению суда наложен арест на счета. Он не мог снять деньги.
Я сидела в спальне и слышала его шаги. Сначала быстрые — он метался по квартире, потом замер. Тишина. Потом — рывок, дверь в спальню открывается.
Он стоял на пороге. Белый. В руке — телефон.
— Ты что сделала?
Спокойно. Я ждала этого момента. Думала, что сердце выпрыгнет. Но нет. Оно билось ровно. Как метроном. Тик-так.
— Не поняла, — сказала я. — В смысле?
— Счета арестованы. Банк сказал — по заявлению жены. Это ты?
Я посмотрела на него. В его глазах — смесь страха, злости и непонимания. Он правда думал, что я не узнаю. Или узнаю, но буду молчать. Прощу. Как всегда.
— Да, — сказала я. — Это я.
Он замер. Как будто я ударила его электрошокером.
— Зачем?
— Ты серьёзно?
— Тома...
— Не называй меня так.
Я встала. Медленно. Почувствовала, как ноги стали ватными, но я заставила их держать. Спина прямая. Голова поднята.
— Я всё знаю, Антон. Про Анну. Про переводы. Про квартиру на Ленинском. Про то, как вы обсуждаете с мамой, что перепишете на неё бизнес, чтобы я не получила ни копейки.
Он молчал. Открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.
— Ты... ты следила за мной?
— Нет. Ты сам был неосторожен. Оставил чек из кафе в кармане куртки. «Яблочный пирог, 320 рублей». Я запомнила.
Он шагнул ко мне. Я шагнула назад.
— Не подходи.
— Тома, послушай...
— Я сказала — не подходи.
Мой голос был спокойным. Ледяным. Я не узнавала себя. Та Тома, которая плакала в ванной после каждого выкидыша, которая умоляла его не пить, которая прощала всё — она исчезла. Её место заняла эта. С холодными глазами.
— Что ты хочешь? — спросил он. — Деньги? Я дам. Сколько?
— Ты дашь? — я усмехнулась. — Слышишь себя? Ты ДАШЬ? Это не твои деньги, Антон. Это наши. А ты их спустил на бабу в надежде, что я не узнаю.
— Я не спускал...
— Перестань. — Я перебила его. — Я видела выписки. Я знаю про Анну Яблокову. Я знаю про Лену. Да, я знаю и про Лену. Два года назад. Корпоратив. Алкоголь. «Ничего серьёзного».
Он побледнел ещё больше.
— Лена сказала? — прошептал он.
— Лена — мой информатор. Она дала мне всё. Договоры, выписки, переписку. Ты слишком доверял бухгалтеру.
Он сел на пол. Прямо так, в джинсах, на ковёр. Схватился за голову.
— Зачем тебе это? — спросил он. — Ты же меня любишь.
Любишь.
Я посмотрела на него сверху вниз. Такого большого, сильного, который сейчас сидел на полу и выглядел маленьким и жалким.
— Любила, — сказала я. — До того, как ты назвал меня причиной выкидыша.
Он поднял голову.
— Я такого не говорил.
— Ты написал Анне: «Третий выкидыш был из-за того, что она не слушала врачей». Я читала, Антон. В твоей переписке.
Он замолчал. Долго. Потом спросил тихо:
— Что теперь будет?
— Теперь — развод. Суд. Арест счетов и имущества. Я подала на раздел, на алименты и на компенсацию морального вреда. Ты не получишь квартиру. Ты не получишь машину. Ты не получишь бизнес, потому что половина принадлежит мне, а ты пытался переписать его на мать — это незаконно.
— Мать здесь ни при чём, — сказал он.
— Ах да, конечно. Мать — святая. Которая говорила мне, что я недостойна её сына. Которая требовала стирать при шестидесяти градусах. Которая плакала, что я не могу родить внука. А теперь помогает тебе прятать деньги.
— Не смей трогать мать.
— Я и не трогаю. Это суд тронет. Исковые требования уже поданы.
Он встал. Лицо исказилось — от страха к злости.
— Ты — сука.
— Да, — сказала я. — Наверное. Но сука, которая выиграет.
Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла.