Истинная

Лишь когда серые руки потянулись к горизонту, кровь застыла в моих венах. Я вытянула собственные руки, выравнивая их с голограммой, ведь это рычание теперь совершенно отчетливо звучало у меня за спиной. Частицы пепла забивали ноздри, иссушая кожу. Он комком вставал в горле и лип к языку, а запах жженой бумаги смешивался с потом.

— Это ее воспоминания, — произнесла я, и мой голос прозвучал так слабо, словно я сама превратилась в голограмму.

Рвотные позывы подкатили к горлу, застревая где-то прямо под пищеводом.

— Выключи это. Пожалуйста.

— Зэвис — кузнец цепей! — выкрикнул Каэль на всю комнату, а затем склонился ко мне. — Отвернись, если не можешь на это смотреть. Суд над Мелеком должен начаться с минуты на минуту, у нас нет времени на мораль и сантименты.

К’нема издала крик, который, казалось, пробрал меня до мозга костей.

— Хватит. Пожалуйста. Не надо больше.

— Зэвис — кузнец цепей!

Голос Каэля прозвучал с такой силой, что у меня зазвенело в ушах. Голограмма распалась и перестроилась в темный переулок. Ветусианец в черной униформе схватил целителя за шею, приподнял и удерживал на весу. Белые ноги дергались и пинали воздух. Голограмма мигнула, и целитель рухнул на землю. Воин наклонился к нему, что-то прошептал, после чего развернулся и ушел.

В своем воспоминании К’нема быстро подбежала к целителю, ее ноги то и дело мелькали в поле зрения. Ее серая рука вытянулась вперед. Оружие в руке. Палец на спусковом крючке. Ствол направлен в голову. Она заколебалась, рука задрожала.

— Ты застрелила его, — произнес Каэль. — Кто помог тебе подставить Зэвиса? Говори!

— Я ничего тебе не скажу, ветусианец.

— Очень хорошо. Покажи мне свою дочь. У тебя ведь был и сын? Что с ними случилось? Они изнасиловали твою дочь? Зарезали ее?

— Нет! — закричала К’нема, корчась на кровати, все ее конечности натянулись так, что кожа вокруг запястий и лодыжек побелела, сменив цвет с серого на белый. — Дай им покой. Оставь их в покое!

Но голограмма приняла форму дерева, крона которого состояла лишь из иссохших ветвей, свисающих с умирающего ствола. Джал’зарец висел в нескольких футах над землей, его запястья были связаны за спиной.

— Ами! Беги! — закричал он, извиваясь, грубая кора царапала его кожу, разрезая ее до тех пор, пока кровь не потекла по стволу.

Перед ним взошло солнце, настолько яркое, что я инстинктивно закрыла лицо рукой. Лучи расползались по земле, пока К’нема в своем воспоминании пятилась назад. Как только яркий свет коснулся джал’зарца, он закричал, и этот крик оборвался где-то глубоко в его легких.

Но крик К’немы подхватил то место, на котором оборвалось ее воспоминание:

— Фехан! Хакера зовут Фехан! Хватит. Пожалуйста, не надо больше. Дайте моим детям покой. Они теперь с Мекарой. Пусть покоятся с миром. Я умоляю тебя.

Каэль бросился к ней и сорвал свой комм, свет мгновенно исчез внутри гаджета.

— Фехан? Какая страта? Какой урожай?

— Фехан-ученый, — разрыдалась она.

— Где он?

— На Култуме.

Он достал небольшую металлическую пластину и сел рядом с ней.

— И ты дашь мне показания, заверенные кодом ДНК, о проданных связях Гайи?

Она повернула голову в сторону, и ее пурпурный взгляд пригвоздил меня к стене, заставляя слиться с камнем за расшитыми обоями:

— Только если ты оставишь моих детей в покое.

— Скажи мне вот что, джал’зарка. — Каэль устроился на краю кровати, срезая веревку с ее запястий инструментом. — Какое отношение хакер имеет к Зэвису?

— Он знает о ребенке.

— Что? О каком ребенке? — Каэль слегка похлопал ее по щеке, возвращая в полное сознание, от которого ее подрагивающие веки пытались ускользнуть. — Радуйся, что я так спешу.

Он посмотрел прямо на меня.

— Я не могу отправить ее показания через космическую сеть, иначе мы рискуем, что их перехватят и удалят. Мы должны срочно возвращаться на Землю и надеяться, что командир Торин сможет затянуть этот гребаный суд.

К’нема потянулась к его руке.

Ее официальное заявление прозвучало совершенно безжизненным тоном, глаза были пустыми. Словно две полупрозрачные пурпурные сферы, душа за которыми была мертва, распадаясь прямо у меня на глазах.

Было такое чувство, будто она умерла прямо здесь, в этой комнате, только для того, чтобы Мелек мог жить.