Горький дым

— Кесарево — это крайний случай, — покачал головой Вартанян. — Мы ждем естественного раскрытия. Если до завтра ситуация не изменится, будем рассматривать вариант операции. Но сейчас я хочу, чтобы вы знали: мы делаем все возможное. У меня хорошая команда. Мы справимся.

Он помолчал, глядя на Петрова с пониманием, которое может быть только у врача, смотрящего на другого врача.

— Иван Павлович, — сказал он тише, — я понимаю, что вы хотите быть рядом, и вы будете. Вы врач, вы имеете право. Но сейчас ваша главная задача — держать жену в спокойствии. Чтобы она не волновалась. Потому что ее страх — это напряжение мышц, это лишние проблемы для нас и для ребенка. Вы понимаете?

— Понимаю, — Петров кивнул, чувствуя, как дрожат пальцы. — Я не скажу ей. Она не знает?

— Мы не говорили ей о рисках. Сказали, что роды идут нормально, просто немного задерживаются. — Вартанян вздохнул. — Ваша Анна Львовна — сильная женщина. Но ей не нужно знать лишнего. Ей нужно довериться нам. И вам.

Петров поднялся, одернул халат.

— Я вернусь к ней. Буду держать ее за руку. Буду говорить, что все хорошо. Вы только… профессор…

— Я сделаю все, что могу. Все, что в моих силах. Обещаю.

Петров кивнул, вышел из ординаторской, постоял секунду у двери, прижимая руку к груди, — сердце колотилось, как бешеное. Потом сжал зубы, взял кувшин с водой и направился обратно в палату.

Лицо его было спокойно, когда он открывал дверь.

— Вот, милая, — сказал он, наливая воду в стакан и подавая жене. — Пей понемногу. И не волнуйся. Все будет хорошо. Я здесь, рядом. И доктора здесь хорошие, настоящие профессионалы.

Он присел на стул, взял ее за руку и долго сидел так, глядя на ее бледное лицо, слушая, как она дышит, как иногда вздрагивает от схваток, и думал только об одном: «Боже, как же хочется, чтобы все обошлось».

За окном уже давно стемнело. В палате горела единственная керосиновая лампа — тусклая, дающая желтоватый, неровный свет, который плясал на беленых стенах и заставлял тени казаться живыми, пугливыми.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она сжимала руку мужа с перерывами — когда накатывала новая схватка, пальцы ее впивались в его ладонь с неожиданной силой, а потом ослабевали, и она закрывала глаза, тяжело дыша.

— Я здесь, — повторил Петров. — Дыши, милая. Глубоко. Вот так. Молодец.

Он сидел на стуле уже несколько часов, не вставая, не отпуская ее руки. Спина затекла, глаза слипались от усталости, но он не позволял себе даже прикрыть их. Только смотрел на жену, на ее лицо, и молил — про себя, молча, — чтобы все обошлось.

Она держалась. Держалась изо всех сил, хотя Петров видел, как ей тяжело. Каждая схватка выбивала ее из сил, оставляла бледнее и слабее, но она не жаловалась. Только иногда, когда боль становилась совсем невыносимой, она сжимала его руку и шептала:

— Ваня… Ваня, я не могу…

— Можешь, — ответил он. — Ты сильная, Аннушка. Я знаю. Еще немного. Еще чуть-чуть.

Врачи заходили несколько раз — Вартанян, потом молодой ассистент, потом сестра с грелкой. Они что-то проверяли, слушали, перешептывались у двери, но Петров почти не слышал их. Внутри него все сжалось в тугой, холодный комок, и он чувствовал только одно: время тянется, а конца этому испытанию не видно.

Профессор Вартанян в очередной раз вышел из палаты, взглянул на Петрова, и тот прочитал в его глазах то, чего не увидела Анна: тревогу. Но Вартанян ничего не сказал, только коротко кивнул, давая понять — «все под контролем, держитесь».

Петров кивнул в ответ, не разжимая пальцев.

В коридоре послышались быстрые, уверенные шаги.

Дверь палаты приоткрылась, и в проеме показалась знакомая фигура в кожаном пальто и форменной фуражке.

— Валдис? — Петров даже не удивился, хотя внутри что-то кольнуло тревогой. Он встал, отпуская руку Анны, и шагнул к двери. — Что ты здесь делаешь?

Иванов стоял в коридоре, освещенный тусклой лампой. Лицо его было напряженным, глаза внимательными, цепкими. Он задержал взгляд на Петрове, потом заглянул через плечо в палату, увидел Анну Львовну, и голос его стал тише.

— Иван Палыч, можно на пару слов?

Петров оглянулся на жену. Анна смотрела на него с тревогой, но он улыбнулся ей — той улыбкой, которую надевают врачи, когда надо успокоить пациента.

— Я сейчас, Аннушка. Не уходи. — Он попытался пошутить, но голос дрогнул.

— Иди, Ваня, — прошептала она. — Я подожду.

Петров вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Иванов взял его под руку и отвел к окну в конце коридора, где никого не было. За стеклом гулял ветер, бросая в ночное небо пригоршни снега.

— Иван Павлович, как там дела? — он кивнул на палату.

— Терпимо, — сухо ответил доктор.

Валдис кивнул и расспрашивать не стал хотя по глазам было видно, что хотел.

— Ну, рассказывай, — тихо сказал Петров. — Я знал, что ты не просто так приехал.

Валдис вытащил портсигар, но, вспомнив, что в больнице нельзя курить, сунул его обратно.

— Я сразу почуял неладное, когда ты не пришел на комиссию, — сказал он. — Мне рассказал Шлоссер — он был в Наркомздраве, присматривал за обстановкой. Соловьёв ждал тебя, представители, все эти, совещание у тебя назначено было… — он махнул рукой. — Скандал вышел знатный. ВСНХ уже разослал бумагу, что твои проекты — «бесперспективны и не заслуживают внимания».

— Я знал, что так будет, — Петров потер переносицу. — Но я не мог… Сам видишь.

— Я понимаю, — перебил Иванов. — Я поэтому и приехал, хотя, скажу честно, я должен был быть сегодня в другом месте. В общем, предупредить тебя хотел, чтобы ты в курсе был… Кто-то готовит на тебя бумагу.

Иван Павлович нахмурился:

— Какую еще бумагу?

Валдис приблизился, понизил голос до шепота:

— Проверенные люди из моего отдела сообщили. Из Особого отдела ВЧК. Там, внутри, кто-то готовит на тебя «дело». Пишут, будто ты занимаешься антисоветской деятельностью. Мол, твои технологии — это не помощь, а саботаж. Что ты сознательно пытаешься подорвать продовольственную политику государства. Что твои связи с Наркомпродом — это прикрытие для вредительства. И, самое главное, — Иванов сделал паузу, — что ты сбежал с совещания, потому что ты не можешь доказать эффективность своих разработок, потому что их нет. Ты их выдумал. Вот так вот.

Иван Павлович присвистнул.

— Это… это полный бред! — прошептал он. — У нас есть образцы! Мы сделали глюкозу, чистый продукт, я готов показать…