Горький дым

Глава 16

Пролетка остановилась у ворот Шереметьевской больницы, и Иван Павлович, не дожидаясь, пока извозчик спрыгнет с козел, выскочил на мостовую, едва не подвернув ногу. Саквояж с образцами — тяжелый, напоминающий о том, от чего он сегодня отказался, — он все же прихватил, но сейчас, казалось, совсем не замечал его веса.

В приемном покое было шумно и душно. В нос ударил плотный запах карболки — до першения в горле. Еше ощущался какой-то тревожный, больничный запах, который Иван Павлович так и не смог ни к чему отнести. За конторкой сидела полная сестра в накрахмаленном чепце. Давя зевоту, она что-то строчила в журнале, не поднимая головы.

— Петрова Анна Львовна! — выпалил Иван Павлович, опираясь руками о стойку. — Роженица. В каком она отделении? Я к ней.

Сестра подняла глаза, окинула его с ног до головы — взъерошенного, бледного, в пальто, накинутом наспех, и нахмурилась:

— Посещения в родильном отделении запрещены. Санитарный режим. Вы знаете, какое сейчас время? Эпидемии, тиф…

— Я врач, — сказал Петров, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Иван Павлович Петров, Наркомздрав. Мне нужно к жене. Немедленно. Она рожает…

Он полез во внутренний карман пальто, вытащил удостоверение и протянул сестре. Та взяла его с недоверием, повертела в руках, заглянула в фотографию, потом снова на внезапного гостя.

— Товарищ Петров… — протянула она задумчиво. — Ну, если вы врач… то другое дело. Только протокол… В общем, идите, я провожу. Второй этаж, отдельная палата. Но умоляю, руки помойте, халат наденьте, я сейчас дам. И с ботинками что-то сделайте. Не в уличной же обуви… Сейчас, тапки дам, были у меня.

Она встала, тяжело опираясь на стол, и зашагала к шкафу, где висели несколько выцветших белых халатов.

Иван Павлович натянул халат, тщательно вымыл руки, чувствуя, как дрожат пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, и он с трудом заставлял себя дышать ровно. Надел стоптанные тапки.

— Вторая палата, направо по коридору, — сказала сестра, возвращая удостоверение. — Только недолго, товарищ. Роженице нужен покой. Сами понимаете, я протокол нарушаю.

Петров уже не слушал. Он почти бежал по длинному полутемному коридору. Тусклые лампы в керосиновых светильниках давали слабый, неровный свет.

Он толкнул дверь палаты и замер.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она казалась маленькой и беззащитной под огромной горой подушек. Лицо было серым, губы сухими, но глаза — ясные, живые — широко распахнулись, когда она увидела мужа.

— Ваня? — голос ее был слабым, удивленным. — Ваня, что ты… Что ты здесь делаешь? У тебя же сегодня совещание! Комиссия, ты говорил… Самое важное…

Она попыталась приподняться, но Петров уже был рядом, опустился на стул, взял ее руку — холодную, тонкую, — и прижал к своим губам.

— Подождет совещание, — сказал он твердо. — Никуда оно не денется.

— Ваня, — Анна Львовна покачала головой, и в глазах ее промелькнула тревога. — Ты же говорил, что если сегодня не пойдешь, они не станут ждать. Что все может сорваться. Ты же столько работал…

— Аннушка, — Петров взял ее руку в свои ладони, наклонился, заглядывая в глаза. — Никакое совещание не стоит того, чтобы я не был рядом с тобой. Слышишь? Ты — самое важное. Ты и наш ребенок. Все остальное подождет. Хоть до завтра, хоть до послезавтра, — он улыбнулся. — Все будет хорошо. Я здесь, я с тобой.

Анна Львовна посмотрела на него. Она сжала его пальцы изо всех сил — слабо, как ребенок, — и прошептала:

— Я боялась. Ваня, я так боялась. Здесь так страшно, и доктора хмурые… А ты…

— Я здесь, — повторил он, гладя ее по руке. — Я не уйду. Ты только держись, хорошо? Дыши глубоко. Я врач, я все знаю. Скоро все закончится, и ты увидишь нашего малыша.

Анна Львовна закрыла глаза, и на лице ее появилось что-то похожее на успокоение. Она кивнула, слабо улыбнулась:

— Ваня… Воды попить можно? Что-то горло совсем пересохло.

— Конечно, — Петров отпустил ее руку, поднялся. — Сейчас, милая. Я мигом.

Он вышел в коридор, направляясь к сестринскому посту, где стоял кувшин с водой. Навстречу ему — быстрой, твердой походкой, без суеты — шел невысокий сухощавый мужчина в белом халате, седой, подстриженный ежиком, с острым, внимательным взглядом.

Петров узнал его: профессор Вартанян, акушер с огромным стажем и, говорят, тонким чутьем. Он вел прием в этой больнице последние двадцать лет, еще с царских времен. С ним довелось встретиться и познакомиться в одно из многочисленный совещаний, которые организовывал Семашко.

Как же удачно! — подумал Иван Павлович, подходя к доктору.

— Иван Павлович? — Вартанян остановился, прищурился. — Я вас помню. Мы виделись на конференции в прошлом году. Вы — Петров, хирург, тот самый, что с Семашко работает.

— Он самый, — Петров кивнул. — Профессор, я к жене. К Анне Львовне Петровой. Мне сказали, что у нее начались роды, и что… может быть, нужна моя помощь. Что с ней? Что на самом деле происходит?

Вартанян оглянулся, убедился, что коридор пуст, и понизил голос:

— Пойдемте, Иван Павлович. Там, в ординаторской, поговорим. Негоже при палате.

Он пропустил Петрова вперед, закрыл за собой дверь ординаторской и указал на стул.

— Садитесь. Чаю? Нет? Тогда слушайте.

Профессор снял очки, протер их платком, снова надел. Лицо его было сухим, собранным, но в глазах мелькнула какая-то тень, которая Петрову очень не понравилась.

— Ситуация, на самом деле, серьезная, Иван Павлович, — сказал Вартанян, садясь напротив. — Прямо скажу: не криминальная, не угрожающая жизни в прямом смысле. Но осложнение есть.

— Какое? — Петров подавил в себе желание вскочить, схватить профессора за плечи. — Говорите прямо.

— Обвитие пуповиной. Ребенок повернут неправильно, и пуповина обвилась вокруг шеи. Мы пытались мягко скорректировать положение плода, но пока безрезультатно. Сердцебиение — в норме, но есть риск, что при потугах пуповина пережмется, и ребенок задохнется.

Петров почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Внутри все похолодело, но голос, когда он заговорил, звучал ровно, почти спокойно:

— Кесарево сечение? Мы сможем сделать кесарево? Я могу ассистировать.