Страница 45 из 49
Глава 14
Глава 14
На следующий день я проснулась от того, что в палате кто-то очень бодро катил тележку по коридору. Колеса скрипели так, будто тоже проходили экстремальное похудение, но не добровольно, а по приговору. Я открыла глаза, посмотрела на потолок, потом на собственную руку в гипсе и несколько секунд пыталась вспомнить, почему моя конечность теперь выглядела как белая арт-инсталляция на тему «слишком много упрямства».
Вспомнила.
Деревянная доска. Оксана. Скользкая нога. Боль. Максим с лицом человека, у которого внутри кто-то выключил все шутки.
Настроение сразу стало таким, что даже больничная овсянка на тумбочке показалась не завтраком, а продолжением проекта другими средствами.
Телефон лежал рядом, зарядка торчала из розетки, и первое, что я сделала после умывания одной рукой, — включила голосовые от подруг. Их было шесть от Ларисы и два от Марины. Соотношение полностью отражало устройство нашей дружбы: одна переживала громко, другая экономно, но точнее.
Я включила первое.
— Том, это я. То есть понятно, что я, кто еще будет орать тебе в телефон в семь утра. Валера не дает мне звонить каждые двадцать минут, говорит, режим и тебе нужен отдых. Я сказала, что если он еще раз произнесет слово «режим» в отношении моей травмированной подруги, я украду его телефон и буду звонить с него, потому что он все равно им почти не пользуется. Он ответил «попробуйте». Том, ты понимаешь? Он меня провоцирует. В общем, мы тебя любим, нога у меня целая, но я готова подвернуть ее солидарно, если надо.
Я фыркнула. Получилось немного жалко, потому что смеяться с гипсом на руке оказалось странно: все тело автоматически боялось пошевелиться лишний раз.
Следующее голосовое было от Марины.
— Тамара, врач проекта сказал, что документы оформили, страховка подтверждена. Сегодня нас, возможно, пустят к тебе на короткий визит, но если не пустят, не геройствуй и не делай вид, что тебе весело. Лариса уже попыталась организовать побег с полигона через кухню, потому что там меньше охраны. Валера пресек. Эдик слишком обаятельно переживает, и это подозрительно. Он принес мне чай без шуток. Я пока изучаю угрозу. Держись. И не думай, что ты нас подвела. Если думаешь — прекрати. Это приказ от гражданского лица.
Я слушала их, улыбалась, отправляла короткие ответы и делала вид, что мне легче. А потом голосовые закончились, экран погас, и палата снова стала большой, тихой и чужой.
За окном была обычная больничная территория: асфальтовая дорожка, несколько лавочек, дерево с пыльными листьями, женщина в халате медленно шла к корпусу, держа телефон у уха. Где-то там, далеко за забором, продолжался полигон. Свисток, зарядка, овсянка, площадка, голоса инструкторов, Лариса, которая спорит с Валерой, Марина, которая режет Эдика взглядом на аккуратные кусочки.
Максим, наверное, вернулся туда же.
И правильно.
У него группа, расписание, документы, отчеты, участницы. Я для него теперь была травмой в журнале, проблемой в страховке и лишним доказательством, что упрямых женщин нельзя подпускать к мокрым доскам. Ничего больше. Все, что я успела придумать между нами за последние дни, можно было спокойно списать на стресс, дождь, недостаток сахара и мужские руки, которые слишком хорошо держали на весу.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала я и попыталась сесть ровнее.
Дверь открылась.
Максим вошел в палату.
Не так, как вчера. Без этого сухого командирского лица, от которого хотелось сразу вытянуться по стойке смирно и подписать любые бумаги. Сегодня он был в обычной темной футболке, куртку держал на сгибе локтя, волосы чуть растрепались, будто он провел рукой несколько раз подряд. И в другой руке у него был букет.
Не розы. Не пафосные лилии, от которых больничная палата сразу превратилась бы в место торжественного раскаяния. Подсолнухи, ромашки и какие-то яркие желтые мелкие цветы, собранные так тепло и нелепо, что они совершенно не сочетались с его суровой внешностью. Букет выглядел, как будто лето взяли в плен, а Максим теперь не знал, как правильно держать это солнечное доказательство преступления.
Я моргнула.
— Вы пришли проверить, не прячу ли я под гипсом шоколад?
— Проверю позже. Сейчас цветы поставить надо.
Он оглядел палату, нашел пустую стеклянную банку на подоконнике, поставил букет туда и налил воды из бутылки. Из цветов выпала маленькая открытка. Я потянулась здоровой рукой, но он сам поднял ее и протянул мне.
На белом прямоугольнике было написано четким мужским почерком:
«Несносной булочке. Выздоравливай скорее. Солдафон».
Я прочитала два раза. Потом подняла взгляд.
— Вы сами подписали «солдафон»? Добровольно?
— Решил не спорить с диагнозом.
— Это исторический момент. Надо было записать на видео. Марина бы оформила протокол, Лариса — памятную табличку.
— Могу забрать открытку обратно, если вам не нравится.
Я сразу прижала ее к одеялу.
— Даже не думайте! Это теперь вещественное доказательство. Возможно, я буду показывать его людям и говорить: смотрите, человек поддается перевоспитанию.
Максим сел на стул рядом с кроватью. Между нами повисла неловкость. Цветы стояли на подоконнике и радостно светились в этой белой больничной палате, будто им вообще не сообщили, что у меня тут драма, гипс и прекращение участия в проекте.
— Вы не обязаны были приезжать, — сказала я, потому что тишина начала давить. — У вас там группа, расписание, утренние страдания, похищенная у женщин гречка.
— Хотел.
Одно слово. Простое. Неприлично действенное.
Я отвела взгляд к окну.
— Я подвела проект.
— Нет.
— Максим…
— Нет, — повторил он резче. — Вы помогали другой участнице и пострадали. Это травма, не провал. Медицинский протокол прекращает участие, потому что нагрузки с переломом невозможны. Но вы никого не подвели. Ни группу, ни подруг, ни меня.
Вот это «ни меня» зацепилось за что-то внутри.
— Вы вчера выглядели так, будто я устроила конец света.
— Вчера я выглядел так, потому что вы упали у меня на глазах.
— И потому что я не послушалась.
— И потому что я не остановил вас раньше.
Я посмотрела на него. Он сидел ровно, ладони сцеплены, взгляд на моем гипсе. Вся его собранность держалась, но уже не казалась броней. Скорее, он сам за нее цеплялся.
— Это не ваша вина.