Страница 38 из 49
Марина положила руку Ларисе на плечо.
— Пойдем. Если останемся, она умрет от стыда раньше, чем доберется до медика.
— Я вас слышу, — сказала я.
— Мы знаем, — ответила Марина. — Поэтому говорим кратко и по делу.
Группа двинулась дальше, постоянно оглядываясь. Максим дождался, пока они уйдут на безопасное расстояние, и пошел следом, выбирая более плотную землю.
Первые шаги я была деревянной. Не знала, куда деть руки. Держаться за его шею казалось чересчур личным. Просто лежать с руками на груди было глупо и опасно: на скользкой тропе я все время чуть сдвигалась. В итоге я уцепилась пальцами за его плечо и старалась не думать, что моя ладонь лежит на теплой влажной ткани футболки, под которой работали мышцы.
— Если вы будете держаться так, я действительно могу вас уронить, — сказал Максим. — Обхватите меня за шею.
— Я нормально держусь.
— Вы изображаете сумку без ручек.
— У меня стресс. Я не готовилась к роли сумки.
— Тамара.
Он произнес мое имя так спокойно и требовательно, что я выругалась себе под нос и все-таки обняла его за шею. Теперь лицо оказалось ближе к его плечу, и я отлично слышала его дыхание. Ровное. Без надрыва. Мужчина шел по мокрой тропе с моей пышной персоной на руках и дышал почти как на прогулке.
Это было неприлично.
— У вас, между прочим, руки дрожат, — сказала я, потому что молчать стало совсем невозможно.
— Это от страха.
— Передо мной?
— Перед вашей способностью разговаривать без остановки.
— Ага. Значит, я вас все-таки впечатлила.
— С первого дня. Тогда вы угрожали кабачкам и пытались спорить с маршрутом.
— Это были конструктивные замечания к организации процесса.
— Конечно. Особенно часть про спа-программу с грязью.
Он шел медленно, но уверенно. Мокрые ветки иногда цепляли нас по плечам. Один раз капля с листа упала мне прямо за ворот, и я дернулась. Максим крепче перехватил меня под коленями.
— Болит?
— Нет. Вода. Просто лес решил поучаствовать в моем унижении.
— Лесу все равно. Он объективен.
— Вы с ним похожи.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— Уже привык.
Я пыталась сохранять бодрый тон, но через несколько минут шутки стали тише. Боль в ноге пульсировала, дождь стучал по капюшону, а его руки держали меня так уверенно, что от этого становилось одновременно спокойнее и хуже. Спокойнее — потому что я точно не упаду. Хуже — потому что вся моя привычная защита строилась на том, что я все могу сама, сама дойду, сама посмеюсь, сама переживу, сама превращу неловкость в шутку. А тут я ничего не могла сделать, кроме как лежать на руках у Максима и считать шаги.
— Вы молчите уже почти минуту, — сказал он.
— Наслаждайтесь. Редкая возможность.
— Боль усилилась?
— Нет. Просто думаю.
— Опасное занятие.
— Наглость у вас тоже рабочая привычка?
— С вами — необходимость.
Я уткнулась взглядом в его воротник. Там на коже у основания шеи блестела капля дождя. Очень неуместная деталь. Моей ноге было больно, одежда липла, где-то впереди подруги наверняка уже разрабатывали варианты шуток про «носил на руках», а я рассматривала чужую шею. Организм, видимо, решил, что раз бегать сегодня не придется, надо заняться другим видом активности — внутренней паникой.
— Я правда могла бы дойти, — сказала я уже без вызова.
— Верю.
— Тогда зачем?
— Потому что цена вопроса — несколько дней восстановления. Если вы сейчас добьете связки, будете сидеть на лавке и злиться на всех.
— Я и так буду злиться.
— Но меньше.
— Вы меня совсем не знаете, если думаете, что мой объем злости зависит от ноги.
Максим усмехнулся, но в ответе прозвучала усталость.
— Я знаю достаточно. Когда вам больно или страшно, вы шутите. Когда обидно — шутите еще громче. Когда хотите доказать, что справитесь, перестаете слушать тело. Это опаснее, чем мокрый корень.
Я замолчала.
Он сказал спокойно, будто снова поправлял технику упражнения. Только попал туда, куда я не собиралась никого пускать.
— Вы теперь еще и психолог? — спросила я после паузы.
— Наблюдательный солдафон, кажется, так вы формулируете.
— Я не говорила «наблюдательный». Не приписывайте себе лишнего.
— Хорошо. Просто солдафон.
Дождь стал слабее. Тропа вышла на более широкую дорогу, где идти стало проще. Максим чуть изменил хват, чтобы мне было удобнее, и я наконец перестала бояться, что он устанет и начнет жалеть о своих командирских решениях.
— У меня бывший тоже любил наблюдать, — сказала я неожиданно для самой себя. — Только у него наблюдения были другие. Что я заказала десерт, хотя могла бы чай. Что платье сидит впритык, а раньше вроде было свободнее. Что я красиво смеюсь, но когда смеюсь, живот колышется. Он не говорил прямо гадости. Так, аккуратно. Как будто заботился.
Максим шел молча. Не перебивал. Я смотрела на деревья, на мокрую дорогу, на свои руки у него на шее и почему-то продолжала.
— Сначала я отвечала шутками. Про живот, про сырники, про то, что хорошего человека должно быть много. Он смеялся. Потом перестал. А я все равно шутила, потому что так легче, чем сказать: мне неприятно, хватит. Потом он начал говорить, что мне бы подтянуться. Что он за здоровье. Что со мной все хорошо, просто было бы еще лучше, если бы я стала… ну, поменьше. Я делала вид, что не задевает. А сама запоминала. Каждое слово. И когда он ушел к той девушке, все это как будто подтвердилось. Будто он просто наконец нашел правильную версию женщины, а я была черновиком.
Максим остановился.
Просто встал посреди дороги, держа меня на руках, и несколько секунд смотрел вперед так, будто там стоял мой бывший и у него внезапно появились большие проблемы.
— Он не имел права перекладывать свое предательство на ваше тело, — сказал он наконец.
Голос стал ниже. Спокойный, но твердый. Без жалости, без красивой утешительной фразы.
— Имел или не имел, а я все равно услышала, — сказала я. — И сюда приехала, честно говоря, не за здоровьем. Не сначала. Сначала я хотела вернуться такой, чтобы он увидел и подавился. Чтобы она увидела и поняла, что я не хуже.
— А вы сами чего хотите? Не ему доказать. Себе.
Вопрос оказался хуже спуска. На него нельзя было ответить шуткой про кабачки или потребовать адвоката. Я открыла рот, закрыла, посмотрела на его подбородок, потом на дорогу.