Страница 25 из 49
Вечером нас наконец расселили. Наша палатка оказалась большой, армейской, на шесть человек, но кроме нас троих туда поселили еще только двух участниц, поэтому теснота оставалась терпимой. Внутри стояли складные кровати, тумбочки и один длинный стол. Одеяла были серые, подушки плоские, зато все чистое. Электричество действительно работало по расписанию, а розеток оказалось две на всю палатку. Лариса увидела это и минуту молчала, переживая личную трагедию.
После душа, который представлял собой ряд кабинок с деревянными дверями и водой, способной внезапно перейти от прохладной к обжигающей, мы вернулись в палатку в шлепанцах и домашних футболках. Ноги гудели. Пятку мне снова обработали в медпункте, на бедре обнаружилось натертое место, плечи ломило от рюкзака, а волосы высохли вокруг головы рыжим облаком, потому что Лариса пока не решилась тратить драгоценные минуты электричества на фен.
Мы поставили таз с теплой водой возле кроватей и по очереди мыли ноги, потому что после душа снова успели пройти по пыльной дорожке. Лариса сидела на кровати, опустив ступни в таз, и стонала так, будто ее пытали.
— Я дошла, — сказала она, глядя на собственные ноги. — Я правда дошла туда, принесла кабачки и вернулась. Завтра, когда они предложат что-нибудь еще, напомните мне об этом, потому что сейчас я планирую отказаться от любой физической активности до конца жизни. Даже ложку ко рту буду поднимать с посторонней помощью.
— После сегодняшней порции тебе не дадут постороннюю помощь, — заметила Марина. Она осторожно разминала икру. — Здесь мужчина сначала проверит, действительно ли ты не способна поднять ложку, потом выдаст облегченную ложку и составит программу укрепления запястья.
— Валера составит, — сказала я. — Молча.
Лариса бросила в меня полотенцем.
— Зато твой Максим лично заклеит ручку пластырем, проверит пульс и подержит за талию, если суп окажется скользким.
— Он мне не мой.
— Пока, — сухо сказала Марина.
Я забралась на кровать с ногами. Тело ныло целиком, зато внутри сидело странное удовлетворение. Мы правда дошли. Без красивой формы, без подготовки, без привычки к лесным маршрутам. Ругались, потели, останавливались, но дошли и принесли эти несчастные продукты.
— Это ужасно, — сказала Лариса. — Просто хочу, чтобы мы все признали. Условия ужасные, кровать скрипит, вода в душе живет по собственным законам, гречка морально пустая. Но я почему-то довольна.
— Потому что ты ожидала, что не дойдешь, — ответила Марина. — Я тоже ожидала. Особенно после первого подъема, когда у меня перед глазами начали появляться финансовые отчеты за прошлый год. Видимо, мозг показывал самые страшные воспоминания перед смертью.
— А я думала, что сяду возле контрольной точки и потребую политического убежища у курицы, — призналась я. — Но потом Максим сказал, что я хорошо иду.
Лариса медленно подняла голову.
Я поняла, что совершила ошибку.
— Он тебя похвалил? — спросила она с таким интересом, будто я только что сообщила о тайной свадьбе.
— Один раз. Между командами и пластырем. Не делай из этого событие.
— Для человека с лицом «я лично отменил выходные» это почти признание.
— У него нормальное лицо.
Марина перестала читать расписание.
— Пять минут назад он был солдафоном.
— Одно другому не мешает. Можно быть солдафоном с нормальным лицом.
Лариса заулыбалась.
— С нормальным?
— С красивым, ладно! — прошипела я, чтобы не услышали соседки по палатке. — У него лицо греха. Довольны? Солдафон с лицом греха. Но характер все равно ужасный, и если он завтра снова заставит меня куда-нибудь тащить кабачки, я этим лицом его не прощу.
За тканевой стенкой палатки хрустнул гравий.
Потом из темноты спокойно донесся голос Максима:
— Я опять все слышу, несносная булочка.
Я дернулась так резко, что складная кровать качнулась, жалобно скрипнула и едва не выбросила меня прямо на пол.