Страница 2 из 49
— Он сказал, что я запустила себя, — произнесла я и сама удивилась, как ровно у меня это получилось. — И что ему рядом нужна женщина, которая следит за собой. А потом пришла она. Барби местного розлива…
В трубке повисла тишина. Такая, в которой нормальные подруги мысленно ищут слова поддержки, а мои, скорее всего, уже распределяли роли: кто будет держать, а кто бить.
— Мы едем, — в один голос сказали девочки.
Через сорок минут они уже были у меня. Лариса влетела первой — блондинка, яркая, в короткой куртке, с лицом женщины, которая готова защищать подругу, закон и честь майонезных салатов одновременно. Она обняла меня так крепко, что мои ребра тихо спросили, можно ли им написать заявление о жестоком обращении.
— Рыженькая моя, — сказала она мне в волосы. — Все. Он умер.
— Юридически? — уточнила я, уткнувшись ей в плечо.
— Пока морально. Но вечер только начался.
Марина вошла следом, аккуратно закрыла дверь, сняла ботинки и протянула мне пакет. В пакете было четыре бутылки игристого, виноград, сырная тарелка, шоколадные конфеты и пачка влажных салфеток.
— Салфетки зачем? — спросила я.
— Либо слезы вытирать, либо отпечатки. В зависимости от сценария.
Я вдруг хрюкнула и засмеялась. Лариса тут же посмотрела на меня с облегчением.
— Все, смеется, значит жить будет.
— Жить буду, — сказала я и потянулась за бутылкой. — Но не обещаю, что красиво.
— Красивая жизнь — это вообще переоцененное явление, — Марина прошла на кухню, и окинула взглядом мой стол. — Вижу, ты уже начала терапию.
— Я проводила предварительный обряд.
— Торт выжил?
— Частично.
— Значит, добьем его, чтобы не мучился.
Мы устроились на кухне, потому что кухня в такие вечера всегда становилась штабом спасения женской психики. Лариса открыла игристое с таким злым хлопком, будто это был не пробка, а выстрел в лоб моего бывшего
Первый бокал мы выпили молча. За меня. За мое лицо, которое держалось. За мою выдержку, которая не позволила мне устроить публичную истерику. За шарф, оставшийся в плену у предателей. Потом Лариса сказала тост за то, чтобы у бывшего отныне все носки в стиральной машине находились строго по одному, Марина добавила — чтобы его новая любовь оказалась такой же прекрасной, как он сам, и мы чокнулись так искренне, что соседский пес за стеной тявкнул одобрительно.
— Подробности, — потребовала Лариса, пододвигая ко мне тарелку с сыром. — Все. С выражением. Где сидел, что сказал, как дышал, почему до сих пор дышит.
Я рассказала. Сначала спокойно, потом злее, потом уже почти артистично, потому что подруги слушали так внимательно, что внутри проснулась рассказчица. Я показала, как он наклонял голову, когда говорил «ты сама понимаешь», каким голосом произнес «запустила себя».
— Сам ел пельмени, — возмутилась Лариса, когда я дошла до этой части. — Сам, я свидетель. Я видела, как он у тебя на дне рождения съел тридцать восемь штук и еще хлебом сок с тарелки собрал.
— Тридцать девять, — поправила Марина. — И все это после фразы «я вообще мучное не очень» на двадцать шестом. Я запомнила, потому что тогда впервые усомнилась в его моральном облике.
— Надо было мне раньше тебя слушать, — вздохнула я.
— Надо было, — сказала Марина. — Но тогда у нас не было бы сегодняшней сырной тарелки.
Я рассмеялась, а потом вдруг нос снова предательски защипало. Смешно было только снаружи. Внутри сидела маленькая обиженная я, которая очень старалась делать вид, что ей все равно. Что слова про вес от мужчины, который еще недавно целовал ее живот и говорил, что любит полных, никак не попали в цель. Что взгляд той девушки, скользнувший по моим бедрам, не оставил следа. Что я не вспоминала весь вечер, как утром выбирала платье и думала, что оно подчеркивает достоинства фигуры. Теперь слово «подчеркивает» звучало как улика.
Лариса это заметила. Она вообще умела замечать такие вещи, даже когда делала вид, что занята расправой в фантазиях.
— Том, — сказала она мягче. — Он мудак.
— Знаю.
— Нет, ты сейчас знаешь головой. А надо, чтобы знала всем организмом, включая те места, которые он посмел обсуждать.
Я фыркнула, но улыбка вышла кривая.
— Лар, он не сказал прямо, что я толстая. Он сказал культурно. С подачей. Упаковал в заботу о себе, здоровый образ жизни и прочую красивую дрянь.
— Когда мужчина говорит гадость культурно, гадость не становится парфюмированной, — заметила Марина и наложила мне еще сыра. — Просто он хочет выглядеть приличным на фоне собственного свинства.
— Но ведь я правда… — я замолчала, покрутила бокал и посмотрела на свое отражение в темном окне. Рыжие волосы растрепались, щеки раскраснелись, живот лег сочной складкой на колени, и я вдруг разозлилась на эту складку. — Я правда набрала. И я не занимаюсь спортом. И я устаю подниматься на пятый этаж, если лифт сломан. И топы я выбираю не те, что нравятся, а те, где грудь не пытается устроить побег. Он сказал мерзко, но…
— Стоп, — Лариса подняла палец. — Еще одно «но», и я все-таки возьму что-нибудь тяжелое.
— Смысл в том, — Марина говорила спокойнее, но глаза у нее стали колючими, — что ты можешь хотеть похудеть. Можешь хотеть заниматься спортом, сменить питание, стать выносливее, что угодно. Это нормально. Но ты не обязана превращаться в проект по исправлению только потому, что один мужчина решил оправдать свою измену твоими килограммами.
Я уставилась в бокал. Пузырьки бодро поднимались вверх без всякой лишней рефлексии. Хорошо им. Пузырьки не встречались с идиотами.
— А если я хочу? — спросила я тихо. — Ну… измениться. Назло. Чтобы он увидел и подавился. Чтобы эта его… — я махнула рукой, потому что имя новой пассии я не знала, а придумывать ей прозвище пока было рано, мозг еще подбирал подходящий уровень яда, — чтобы она поняла, что я не… ну…
Слово «хуже» застряло где-то в горле. Я не хотела его говорить. Если сказать, оно станет настоящим, сядет между нами на табуретку и начнет болтать ногами.
Марина протянула руку и накрыла мои пальцы.
— Ты не хуже.
— А если я хочу, чтобы это стало видно не только вам?
Лариса резко выдохнула, отпила игристого и поставила бокал.
— Тогда будем худеть вместе.
— Лари-иса, — протянула Марина.