Добрые духи

Я хмуро смотрю на макушку её головы. Она сжалась, держит мою руку обеими своими перед собой.

— Ах да. Крошечная женщина, предпочитающая яркие свитеры и считающая сладости одной из основных групп продуктов. Истинный злодей, без сомнения.

— Я серьёзно, Нолан.

— Как и я.

Она замолкает. Перед нами разговор течёт вокруг Гарриет, пока она ковыряет картошку. Будто она ещё одна ваза на столе. Никто не спрашивает, как у неё дела. Никто не спрашивает её мнения.

Как же должно было быть тоскливо — быть такой одинокой в комнате, полной членов семьи.

— А если твоё мнение обо мне неверно? — спрашивает Гарриет, пока её мать тараторит о чём-то, связанном с монограммами. — А если моё мнение обо мне неверно?

— Я так не думаю.

— Но если..

— Нет, — легко перебиваю я.

Я не знаю, как и почему она из уверенной превратилась в ту, кто на каждом шагу обесценивает себя, но мне это не нравится. Мне не нравится, как она уложила волосы, не нравится идиот рядом с ней и не нравится, что никто будто не замечает, что она вообще сидит за столом. Мне не нравится это воспоминание.

— Ты сейчас собираешься перепрыгнуть через стол и заколоть отца сервировочной вилкой?

— Нет, но..

— Может, поджечь занавески?

— Нет, но что..

— А стоило бы. Узор просто отвратительный.

Небольшая улыбка пробивается сквозь её возмущённое выражение лица. Затем она выпускает мою руку.

— Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь.

— И есть вещи, которых ты не знаешь обо мне, — я толкаю её плечом. — Один чересчур формальный ужин не изменит моего мнения.

На столе дребезжит стекло. Опускается тишина. Я не осознавал, насколько ограниченный разговор заполнял комнату, пока он полностью не исчез. Моё внимание резко переключается с Гарриет рядом со мной на ту, что сидит за столом, с побелевшими костяшками сжимая вилку.

Она кладёт её рядом с тарелкой, затем складывает руки на коленях.

— Это правильный выбор для меня, — говорит она, голос дрожит. Я вижу, как она буквально собирает в себе всё своё мужество, взгляд мечется к матери и обратно. Она выдыхает. — Я знаю, это может быть разочарованием, но..

Во главе стола её мать смеётся — едко и резко.

— Это не разочарование, Гарриет. А предательство.

Обе Гарриет вздрагивают. Похоже, я пропустил часть разговора.

— Что сейчас происходит? — спрашиваю я.

— Я только что сказала маме, что не хочу быть юристом.

Шок хватает меня за загривок. Я был бы меньше удивлён, если бы она сказала, что дрессировала львов для цирка. Или участвовала в конкурсах по скоростному поеданию, которыми так увлекается город Аннаполис летом. Если бы она сказала, что её короновали Королевой черничных пирогов, это имело бы больше смысла, чем их разговор.

— Ты была юристом?

— Я не люблю об этом говорить, — она на мгновение встречается со мной взглядом. — Понимаю, в это трудно поверить. Звучит нелепо, когда я это произношу.

— «Нелепо» — не то слово, которое я бы использовал, — отвечаю я.

Несовместимо, скорее. Не по характеру. Гарриет вписывается в «Воронье гнездо» так естественно. Я не могу представить её в зале суда.

Он для неё слишком мал. Слишком.. сер.

— Я проработала в юриспруденции всего пару лет, — она обнимает себя, ладони обхватывают локти. — Это та ночь, когда я сказала маме, что собираюсь уйти с должности, которую она выбила для меня в престижной фирме. Она, э-э.. она приняла это на свой счёт.

«Приняла на свой счёт» — пожалуй, преуменьшение, учитывая, как Донна Йорк явно кипит во главе стола.

— Мама, — вмешивается сестра. — Может, дадим Гарриет договорить?

Лицо матери кривится, поза каменеет.

— Да, Гарриет. Пожалуйста, продолжай объяснять, как ты намерена разрушить репутацию нашей семьи.

Спутник Гарриет фыркает, смеясь в сжатый кулак.

— Я же говорил, — сообщает он ей достаточно громко, чтобы услышал весь стол.

Щёки Гарриет вспыхивают алым, и мне хочется впечатать его лицо в тарелку с ужином. Или, может, затолкать устройство, которое он так любит, ему в глотку.

— Может, тебе стоит переспать с этой мыслью, — предлагает отец Гарриет с апатичным выражением лица. Он не поднимает глаз от стручковой фасоли, продолжая ужин, будто это обычный воскресный разговор. — Это серьёзное решение. Ты его не продумала.

Сколько раз Гарриет собирала в себе смелость заговорить, и её отметали так, словно она и рта не открывала?

— Ну, я.. — Гарриет замолкает и тяжело глотает, ерзая на стуле. — Как вам известно, я..

— Ради бога, — огрызается мать во главе стола. — Хватит мямлить. Выкладывай.

— Мне не нравится быть юристом, — вырывается у неё. Она прижимает ладонь ко рту, будто больше всего на свете хочет затолкать слова обратно. — Мне не.. это не делает меня счастливой. Я хочу быть счастливой.

— Счастливой, — фыркает мать. — Карьера не обязана делать тебя счастливой. Она должна строить твоё наследие. Наследие твоей семьи. Или ты забыла?

— Я не согласна, — говорит Гарриет. Она изо всех сил удерживает зрительный контакт с матерью. — Есть и другие способы чтить наследие нашей семьи. Юриспруденция мне не подошла. Ты знаешь, что не подходит. Тётя Матильда говорит..

Донна Йорк замирает. Гарриет только что плеснула керосин на открытое пламя.

— Ты обсуждала это с Матильдой?

— Да, — колеблется Гарриет. — Но это не то, что ты думаешь.

— А что, по-твоему, я думаю?

За столом опускается тишина. Даже отец теперь выглядит заинтересованным, его взгляд мечется между женой и дочерью.

— Ей пришлось вытаскивать это из меня. Я не шла к ней с намерением жаловаться. Но она чувствует меня, мама. Она понимает, когда мне плохо.

Мать изящно приподнимает одну бровь.

— А я — нет?

Гарриет не отвечает, но её молчание звучит громче слов.

«Не можешь. Ты никогда не могла».

— Понятно, — мать откладывает вилку и складывает руки под подбородком. — И что же моя сестра сказала поэтому семейному вопросу?

— Я не думаю..

— Нет-нет. Я бы с удовольствием услышала, что Матильда думает об этом, — произносит мать, и её голос сочится сарказмом, — которая так искусно игнорирует семейные обязанности. У неё нашлись для тебя советы? Лучший вариант?

Гарриет ищет поддержки у сестры, но Саманта уставилась в тарелку, двигая овощи туда-сюда. Парень Гарриет столь же бесполезен, развалился на стуле, скрестив руки на груди, обе брови подняты, он следит за разговором, как за теннисным матчем.

— Мы пили кофе после дела Джейкобса на прошлой неделе, — начинает Гарриет.