Добрые духи

Глава 4

Гарриет

— Внизу есть трещина. Видишь? Вот здесь.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и делаю вид, что заинтересованно разглядываю крошечную трещинку на нижнем углу музыкальной шкатулки, которую продала на прошлой неделе. Эта вещь — одна из моих любимых. Позолоченная клетка с певчей птицей в центре, оплетённая цветущими лианами. Я так радовалась, что продала её человеку, который хотел подарить её кому-то близкому. Потратила на упаковку много времени.

Я взяла ту самую, «хорошую» упаковочную бумагу. Завила ленточки.

Теперь ни ленточек, ни тонкой золотистой бумаги. В воображении мой труд лежит комком в мусорном ведре, и во внутренней стороне груди облизывается раздражение. Даю ему пару секунд, потом глубоко вздыхаю и заталкиваю досаду подальше.

Это всего лишь бумага. Всего лишь лента. Всё это легко заменить.

Женщина в лосинах «Лулулемон» переворачивает шкатулку на бок и снова и снова тычет пальцем в трещинку размером с булавочную головку.

— Я не могу подарить сестре сломанную музыкальную шкатулку на Рождество, — говорит она. — Не верю, что вы вообще продаёте сломанные музыкальные шкатулки.

— Она не сломана, — объясняю я. Осторожно поворачиваю шкатулку в руках и завожу механизм в основании. Птица начинает кружиться, и льётся чудесная, переливчатая мелодия. — Видите? Музыка играет.

Женщина игнорирует мелодию, снова заваливая шкатулку на бок. Та глухо стукается о прилавок, и я так сильно сжимаю челюсти, что зубы щёлкают. Она обращается с ней небрежно.

— Но тут трещина, — повторяет она.

— Да, но..

— Тут трещина, — снова говорит она, замедляясь и тщательно выговаривая каждый слог так, как будто я не услышала этого первые сорок семь раз. Раздражение расползается от груди к щекам, лицо вспыхивает. Желание извиниться подступает к горлу, но я его глотаю. Она прищуривается. — Трещина значит, что вещь сломана.

Трещина не значит, что вещь сломана. Трещина значит, что она десятилетиями делала то, для чего создана. Трещина значит, что сотни рук держали её.. слушали, как поёт эта маленькая птица. Трещина значит, что она единственная в своём роде. Не похожа ни на одну другую.

Трещина значит, что она особенная.

Одного крошечного изъяна достаточно, чтобы эта женщина тут же от неё отказалась.

Подтягиваю шкатулку ближе и душу ту часть себя, которая хочет спорить. Я сегодня устала, и никакой навороченный кофе из кафе через дорогу не приводит меня в чувство. Ночью мне снились странные сны. Красивый мужчина в старой выцветшей фланелевой рубашке. Хмурое лицо и протянутая ко мне рука.

Вот что бывает, когда засыпаешь в сиянии рождественской ёлки после того, как влила в себя полкоробки просроченного мятного чая. Я проснулась на диване, с волосами во рту, с включённым «Белым Рождеством», каким-то чудом всё ещё идущим по телевизору, и ни следа мужчины, который утверждал, что он призрак.

На всякий случай я проверила защёлки на окнах.

— Что вы хотите, чтобы я сделала с трещиной? — спрашиваю я.

Я-то знаю, чего хочу. Хочу нажать паузу на всём дне и снова лечь спать. Чувствую себя так, будто в каждом разговоре отстаю на два шага, и это меня бесит.

— Ну, я бы хотела другую шкатулку, — говорит она всё тем же тоном, словно я туго соображаю. — Без трещины.

— У меня нет другой такой шкатулки. Это антикварный магазин. Здесь всё в единственном экземпляре, — отвечаю я, хмурясь.

Уникальное и настоящее, лично мной выловленное на онлайн-аукционах, распродажах имуществ и в скидочных отделах «Гудвилл» по всему штату — так же, как раньше делала тётя Матильда. Всё детство я носилась вверх-вниз по этим тесным рядам, пока родители занимались делами в Капитолии. Тогда всё казалось волшебным. Ожерелья и кольца размером с мою ладонь с блестящими цветными камнями. Музыкальные шкатулки и тарелки с нарисованными лошадьми. Плетёные корзины и хрустальные бокалы, «рассыпающие» радугу по потолку. Тётя Матильда любила говорить, что войти в «Воронье гнездо» — как шагнуть внутрь сундука с сокровищами.

Это место всё ещё хранит ту самую магию, но сегодня мне трудно её почувствовать. Не люблю, когда сюда заходят и обращаются со всем, как с забавными сувенирчиками.

И я до сих пор не успела выставить свои ёлки.

Хмурость на лице женщины становится очевиднее.

— То есть вы хотите сказать, что у вас нет точно такой же шкатулки? Ни одной?

Именно это я и хочу сказать. Именно это я всё это время и говорю.

— У нас есть шкатулки. Другие шкатулки, — выбираю краткость. — Не точь-в-точь такие, но столь же особенные. Хотите, покажу остальной ассортимент? Уверена, у нас есть что-то..

— Я хочу вот эту, — она стучит по верхушке позолоченной клетки. — С птицей. Моя сестра заядлый бёрдвотчер⁴. Она обожает воробьёв.

Я смотрю на неё. Птица в клетке — вообще не воробей. Это голубка.

— Вы.. хотите, я её вам снова упакую?

— Нет, я хочу такую же, только без повреждения у основания. Не верю, что мне приходится объяснять это вам уже в который раз.

И так по кругу. Интересно, не родственница ли она того мужчины, которому нужны были прикроватные тумбочки в разобранном виде.

— Давайте я просто верну вам деньги? — удар на себя всегда принять легче, чем лезть в драку, а уж за эту точно не стоит сражаться. Я поднимаю шкатулку. Честно говоря, я и так предпочла бы оставить её себе. — А потом я направлю вас в магазин в двух кварталах отсюда, там вам, возможно, больше повезёт.

Пара минут, и возврат оформлен, женщина уже вылетает из двери, а огромные очки сидят на самом кончике её вздёрнутого носа. Я поворачиваю заводной ключ на дне шкатулки и слушаю первые дрожащие ноты, пока дверь захлопывается за ней.

— Ты же не сломана, правда? Просто чуть-чуть повреждена, — я веду пальцем по крошечной трещинке внизу. — Ничего страшного. Это её потеря.

Я ставлю шкатулку и закрываю глаза, вдавливая костяшки пальцев в середину груди. Там сидит ноющая боль, от которой мне никак не удаётся избавиться, как бы я ни старалась.

Может, тот странный сон прошлой ночью был чем-то вроде пророчества. Зеркалом, поднесённым к моему сознанию. Может, я правда принимала плохие решения. Может, я и правда плохой человек.

— Ну, и стерва же она.

Саша, моя управляющая, выныривает из-за стеллажей, как дымок. Я вздрагиваю, и она смотрит на меня с прищуром.

— Что это ты дёргаешься?