Страница 11 из 120
Но давайте не будем погружаться в эти воспоминания о поездках на дачу в душных переполненных вагонах; лучше представим старинный деревянный вокзал с оригинальным декором и аккуратной песчаной платформой за палисадником. Здесь останавливается редкий поезд из двух вагонов, прозванный когда-то в народе «кукушкой» за характерный свист паровоза. Проводница с флажком встречается улыбкой с дежурной по станции. Пусть это будет станция с каким-нибудь мелодичным именем – например, Углежжение, Элисенваара или мое любимое Остолопово. Допустим, на дворе май, и палисадник покрыт ковром из цветущих одуванчиков. В вагоне же едут тетушки с рассадой, пара дедов с удочками да, так уж и быть, два пацана в шапках поверх ушей. Под протяжный гудок тепловоза все это пространство медленно набирает ход и начинает звонко стучать по стыкам: тух-тух, ту-дух – забытый уже во многом звук, правда? Если повезет, то в вагоне в титановом баке окажется кипяток и, стало быть, чай в кружке не заставит себя ждать. Наконец перемежающиеся мохнатые ели и цветущие сережками березы будут сменять полноводные болота с коричневатым зеркалом воды да редкими колеями, теряющимися в этой гуще околомагистральной природы.
В ожидании электрички. Урал
И обтекаемые экспрессы с вайфаем, и окликающие лесные пни эхом стука колес «кукушки» – две сосуществующие на постсоветском пространстве реальности, две грани жизни на колесах. И это не только про белых воротничков в «Сапсане» до Петербурга и старушек в стоящем на соседнем пути вагоне поезда Окуловка – Неболчи. Ту же картину можно встретить и в Узбекистане, и в Грузии, и в Латвии. И каким бы спорным ни казался социокультурный и экономический разрыв между центром и периферией, сочетание утилитарных и душевно-размеренных (и, конечно, хронически дотационных) транспортных связей остается настоящей жемчужиной просторов между Вислой и Тихим океаном.
При этом оба этих вида транспортного сообщения честно выполняют свою задачу: «Сапсаны» наводят между мегаполисами что-то вроде передвижного торгового центра, а затерянные пригородные поезда довозят пятнадцать тетушек до магазинов и грядок. Возможно, тетушки были бы и не прочь домчаться до грядок на скоростной кофемашине – но тогда особое сингулярное пространство, в котором они существуют, уступит место однообразному моллу на колесах. И это, увы, происходит под натиском неоспоримой парадигмы благого прогресса, что стремится проникнуть в каждый уголок планеты. Но так ли хорош этот прогресс, если он разрушает хрупкую гармонию аутентичности и космополитизма, сложившуюся где-то между платформами станции Бологое-Московское, откуда отправляются и «Сапсаны», и неспешные пригородные поезда?
Однажды в глубоком сентябре или намечавшемся октябре мы с другом Алексеем отправились из Москвы в вятскую деревню, где родился мой дедушка-писатель и сохранился его деревенский дом. Ранним утром полупустой плацкартный вагон пригородного поезда из Кирова на север области открывал за окном хмурые лесные полустанки, укрытые за усиливавшейся метелью – первой ласточкой приближавшегося периода белоснежного покоя. На следующий день мы уже были пассажирами не обозначенного нигде поезда на местной узкоколейке, увозившей вглубь потрепанной рубками тайги очередную вахту лесорубов. Первый снег ложился бархатным слоем на еще не опавшую листву, так что лес превращался в шедевр импрессионизма, где желтые мазки уступали место свежим белым вкраплениям. Под звонкий стук колес и северный говор крепких мужиков пился дешевый коньяк и велись взаимные расспросы о лесном деле и родной деревне. В какой-то момент на очередном стыке путей видавшая виды оконная рама вывалилась прямо на всю компанию; лихая метель стала рьяно засыпать вагон свежими снежинками. Но окно – а вместе с ним и салонный уют – быстро вернули на место.
Еще через день перипетии офисной жизни и отсутствие связи в деревенской избе заставили Алексея искать удачи в преодолении пространственно-культурных барьеров за рекордные сроки: нужно было успеть на встречу в Москве к следующему полудню. Выглядело это так: с первым утренним светом (а светает в октябре уже не то чтобы рано) два человека в сапогах вышли на сырую песчаную дорогу, обставленную с двух сторон крепкими рублеными избами с крашенными в белый цвет маленькими окнами. По небу мчались разные фракции облаков, перебирая тысячи серых нот. Дорога эта идет в две другие деревни с суммарным населением в человек тридцать, и проезжающая мимо машина может стать единственным событием за день. Но дальше началась череда чудес: вдруг возникла попутная «буханка», довезшая счастливца до ближайшего (в 20 километрах) рейсового автобуса типа ПАЗ. Тот отходил через несколько мгновений, а прибывал на станцию за час до поезда до Нижнего Новгорода, на который удивительным образом в продаже нашлись билеты. Следующим утром «Сапсан» до Москвы, смена сапог на ботинки, свитера на пиджак – и вместо северного оканья снова офисный жаргон.
За четыре дня в один круговорот смешались московские такси, фирменные и не очень поезда, узкоколейка с лесорубами, скачущий на бетонных плитах пазик и мнущая песчаные колеи «буханка» из небытия. Не раз от поездок по России оставалось подобное ощущение: неужели это все существует в одном пространстве и времени? Многим это понимание широчайшего диапазона социокультурных реальностей дано с детства благодаря связи с живущими в деревнях бабушками и дедушками. Они превратились в атлантов, держащих на себе истоки заложенного в нас культурного кода и вложенной в него душевности. Эти истоки теряются, как та дорога к крайним таежным деревням. Но пока еще по ней нет-нет да и проедет полная чудес «буханка».
Станционный запах угля, скрип половиц в бабушкином доме, застольное пение на именинах, догорающая махорка, молодая огородная картошка с осенними опятами да сметаной, паром «Евгений» через полноводную реку и еще бесконечное множество примет и делают ту самую периферийную дичь такой ценной и притягательной. Заповедной, но живой и досягаемой. В этой среде и зарождается душевность железных дорог и романтика поездов.