Заповедные железные дороги

Глава 1

Душевность в подстаканниках

Одним из самых частых эпитетов по отношению к заповедным железным дорогам стало слово «душевный». Слово, которое редко когда всплывает в повседневной жизни. По Далю, это нечто, относящееся к душе, нечто искреннее и сердечное. И если я что-то описываю как душевное – оно, с одной стороны, цепляет за душу, вызывает всплеск подлинных эмоций, а с другой – в нем есть нечто настоящее, то есть искреннее, без искусственных прикрас, несущее в себе какой-то первоначальный порядок вещей.

Душевность заповедных железных дорог парадоксальным образом задается относительной суровостью той среды, в которой существуют такие места и их обитатели. Нет, здесь не будет ссылки на классическое стихотворение Некрасова. Но пассажир какого-нибудь поезда Екатеринбург – Приобье наверняка не раз ловил себя на мысли о том, как некстати было бы оказаться за окном вагона в глухом лесу, зимой и в темноте. И если вдруг стена леса уступает место небольшому полустанку со станционным домиком с огоньками в окнах – невольно пропитываешься особой любовью к этому оазису тепла и жизни.

Подобный оазис описал Франц Кафка в небольшом рассказе «Воспоминание о дороге на Кальду». Все действие заключено в станционном домике, удаленном от любых поселений на несколько часов езды. Небогатый на события микрокосм предполагает нескончаемое противостояние с самой природой, словно вытесняющей тех, кто пытается наладить минимальный быт. Темнота, холод, крысы органично дополняются задержками в жаловании и скудными запасами керосина. Венчает эту картину хроническая обреченность железной дороги на угасание из-за ее убыточности.

Но на кажущемся беспросветным фоне даже болезненная натура Кафки находит ту самую суть полустанка как очага душевности. В этом очаге задерживаются пассажиры, и несколько часов до прихода поезда проходят в разговорах под чай; приезжающий раз в месяц контролер сперва напускает атмосферу придирчивого канцеляризма, но после необходимых обрядов (конечно, не обошлось без бутылки водки) визит начальства оборачивается душевной попойкой и многочасовым валянием на топчане. Даже возня крыс становится темой для любопытства и определенного художественно-научного интереса. А чистка путей оказывается настолько увлекательной, что герой уходит на пять километров только для того, чтобы потом с радостью вернуться в обжитой дом. Так и пассажир приобского поезда заварит чай в подстаканнике и будет попивать его под стук колес и разговоры с попутчиками, наблюдая за сереющей далью за окном. Кто не испытывал этого чувства хоть раз в жизни?

Дичь как ценность

Подстаканники, проплывающие за окном леса и приводящие в легкий экзистенциальный восторг названия вроде «ОПЭ две тысячи тридцать второй километр» зашиты в культурный код представителей постсоветского пространства. Даже если лично вы никогда не ездили на электричке на дачу и не садились в седьмой вагон поезда Москва – Казань, то почти наверняка подобные сюжеты всплывали в разговорах с родственниками и друзьями. Мы пропитаны поездной культурой и чувством потерянного понимания границ пространства. Более того, страны бывшего СССР ненавязчиво предлагают разные уровни погружения в удаленные места методом железнодорожных путешествий. Ненавязчиво, потому что душевность и аутентичность подобных погружений не были намеренно задуманы при сооружении железных дорог, но органично сформировались и сохранились в условиях оторванности от имперского центра, стесненных бюджетов и редеющего населения за счет естественного хода жизни в тех краях, куда обычно направляются поезда по малым железным дорогам.

Но характер путешествий по железной дороге меняется. Не хотелось бы показаться консервативным занудой, но без этого, увы, не обойтись. Прогресс общества и его транспорта, выраженный в погоне за скоростью и комфортом, неизбежно оборачивается утратой душевности и подлинности, которые прежде были неотъемлемой частью железной дороги. На пике своего развития железнодорожные магистрали создавались усилиями могущественных концессионеров и министров путей сообщения: они возводили богато украшенные декором архитектурные ансамбли и полустанки с домиками, где жили железнодорожники в начищенной форме, а вагоны электричек снабжали лакированными деревянными лавками с благодатным теплом под сиденьем. Но с тех пор железная дорога во всем мире прошла через жесточайший кризис конкуренции (во многом проигранной) с новыми видами транспорта и была вынуждена распрощаться со многими атрибутами душевности, превратившимися в строчки убытков. Сегодняшний идеал поезда – тихая и быстрая труба с бездушным освещением и розеткой, место для погружения в телефон, распития подостывшего капучино из пластикового стаканчика или, на худой конец, ненавязчивой болтовни с попутчиками. Конечно, по сравнению с вагоном третьего класса поезда Сухиничи – Козельск, в котором совершал одно из последних своих путешествий Лев Толстой, такой идеал найдет немало поклонников. Хоть Лев Николаевич и обнаружил в том вагоне добрую дозу сермяжной душевности – гармонь, споры о мироустройстве и богобоязненных крестьян, но там же он, увы, подхватил и болезнь, ставшую для него роковой. В той невыносимой прокуренной духоте, тесноте и многочасовой езде спасение было только одно – на продуваемой открытой площадке. Постойте-ка, да ведь это же прообраз электрички Москва – Петушки утром в субботний летний день! (И немедленно выпил.)