Джокер

20. Саша

Я говорил себе – неоднократно, – не перечитывать ее сообщения. Потому что я уже знал, что в них сказано, и потому что держать их открытыми на экране казалось слабостью, которую я обычно себе не позволял.

Я все равно перечитал их. Аделаида Романо доказывала, что она – моя главная слабость.

После почти шести месяцев писем и переписки я знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать: она не из тех, кто просит о помощи напрямую. По умолчанию она шутила и делала себя удобной, вместо того чтобы признать, насколько близка к краю.

Я почти мог ощутить ее улыбку в ее словах: эту наигранную легкость, манеру постоянно двигаться, чтобы никто не заметил, как она устала. Эта часть меня не беспокоила. Но то, что тяжелым грузом ложилось мне на грудь, таилось глубже.

Некуда приземлиться.

Челюсть свело прежде, чем я успел это осознать, а тупая пульсация медленно поползла к вискам и затылку.

Я пошевелился на койке. Спина напряглась, плечи окаменели. Это было знакомое ощущение – как мое тело готовится к решению, которое еще не полностью оформилось, но уже было неизбежным.

Я видел, что происходит с людьми, которые слишком долго находятся в подвешенном состоянии. Это не проходит бесследно, и они уже не выбирают, что именно в итоге затянет их на дно. Рано или поздно любое подобие определенности начинает казаться безопасностью, какой бы ни была цена.

Я медленно провел большим пальцем по экрану, по ее имени. Надавил посильнее, чтобы почувствовать: она реальна. Она существует. Эдди. Мой Маленький Дьявол.

Я позволил ей оставить последнее слово за собой, пусть думает, что я просто даю ей личное пространство. Я не собирался втягиваться в разговор, который превратился бы в фарс с какими-то переговорами.

Такие вещи не обсуждают.

Она была ничьей, а мир никогда не церемонится с такими людьми.

От мысли, что кто-то другой заметит ее уязвимость раньше, чем я успею сократить разделяющее нас расстояние, желудок скрутило в тугой узел. И я не стал препарировать это чувство. Это не была ревность в ее привычном понимании.

Это был собственнический инстинкт, еще одна форма внимания. А я уделял ей внимание дольше, чем кто-либо другой.

Я хотел ее сильнее, чем хотел что-либо за последние годы. Это осознание пришло не с жаром или паникой; оно явилось полностью сформированным и твердым, перестраивая все вокруг себя.

Подобное вожделение не кричит о себе. Оно меняет саму архитектуру твоей жизни, не спрашивая разрешения.

Я хотел ее почти так же сильно, как хотел свободу. Разница была лишь в том, что свобода до сих пор оставалась идеей.

А Эдди нет.

Я встал и прошелся по камере. Сжимал и разжимал кулаки, плечи налились тяжестью – будто удерживали неподъемный груз. Кирилл вопросительно приподнял бровь в мою сторону, но я отмахнулся.

Пространство казалось еще меньше, не потому что оно сжималось, а потому что время начало ускоряться.

Я не считал ее жизнь хаотичной или безответственной. То, что я видел, было эрозией. Медленным разрушением стен, пока вокруг нее не останется вообще ничего, что могло бы защитить ее от любого, кто решит протянуть к ней руки.

Я не мог позволить этому случиться. И все же я сам не мог бы спланировать все лучше. Мой Маленький Дьявол уже была частью моих планов, но теперь, когда ей буквально некуда было податься, выбор стал еще более очевидным и бесспорным. Она просто поедет со мной.

Это не требовало никаких оправданий. Здесь речь шла не о принуждении или удержании в заложниках. Это был элементарный случай, когда ценную вещь просто нельзя оставлять без присмотра на самом виду.

Я не собирался предупреждать ее, что приду. Я не стал смягчать углы утешениями и не собирался просить разрешения, которого все равно не стал бы ждать.

Вместо этого я снова сел и привел в движение механизмы, чтобы ускорить график. Подтверждения начали поступать одно за другим, и по мере того, как кусочки пазла вставали на свои места, мой пульс выровнялся, а дыхание стало ровнее.

Именно так я и понимал, что решение принято верное.

Свобода и так была неизбежна, но теперь я собирался прийти и за ней тоже.