Джокер

8. Саша

Пока я сосредоточенно перечитывал письмо во второй, а затем в третий раз, блок вокруг меня затих, как это всегда и бывало. Разговоры стихли, шаги перестали восприниматься сознанием. Я знал, что Кирилл прикрывает мне спину, если вдруг что.

Обычно я всегда остаюсь.

Эти четыре коротких слова заставили меня замереть. Я раздраженно хрустнул костяшками, когда моя грудная клетка слегка сжалась, почти незаметно.

Эдди не пыталась быть драматичной; это была просто ее реальность.

Люди склонны выставлять себя героями в собственных рассказах, но она так никогда не поступала. Насколько я мог судить, она вообще ничего не приукрашивала, меньше всего – свои недостатки или совершенные ошибки.

Похоже, она из тех, кто не сбегает при первых трудностях. Она была той, кто берет на себя ответственность – открыто и непоколебимо.

Я медленно и ровно выдохнул носом, хрустнув костяшками по очереди.

Она оставалась в парке целых сорок семь минут, чтобы извиниться перед огурцом размером с человека, просто потому что посчитала уход хамством. Большинство людей разбегаются в ту же секунду, как сталкиваются с проблемой, и уж тем более единицы станут извиняться.

Это была мелкая деталь, случай, который наверняка произошел кучу лет назад и не имел ровным счетом никакого значения. Это вообще не должно было меня волновать, но почему-то волновало.

Возможно, потому что это наглядно показывало, где ее место, когда все летит к чертям. Эдди не поджимала хвост и не бежала; она оставалась в самой, блять, гуще событий.

Желвак на моей челюсти дернулся от раздражения, когда взгляд зацепился за другую строчку.

Я склонна фильтровать себя, чтобы казаться более сносной.

Что за херня? Что ей вбивали в голову?

Я еще в детстве усвоил урок: не надо пытаться уменьшаться в размерах – безопаснее от этого не станешь. Так тебя просто будет легче не заметить и растоптать.

Я задумчиво провел большим и указательным пальцами по четкому сгибу сложенной бумаги. Подушечки мозолей ощутили гладкую поверхность листа.

История с копом, я был уверен, не произвела на меня того эффекта, на который она рассчитывала. Все, что я узнал, – это насколько она готова лгать, когда это служит ее цели, и насколько убедительной она может быть, даже обманывая копа.

Возможно, малышке Эдди стоило бы задуматься о смене профессии. На самом деле, мне начинало казаться, что в какой-нибудь другой жизни она могла бы быть опасной.

Я хмыкнул собственным мыслям, продолжая перебирать бумагу в пальцах.

Скорее, я просто по умолчанию уверена, что смогу справиться со всем, что бы ни случилось дальше.

Эти слова закрутились у меня в голове, как шарик в игровом автомате. Я не мог знать наверняка, но едва ли она писала это с напыщенным высокомерием или ради бахвальства. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что она просто была уверена в своей способности выживать.

В том, что, что бы ни произошло, она найдет способ устоять на ногах.

Темный импульс шевельнулся в груди: мне захотелось проверить эту теорию и узнать, где на самом деле пролегает предел ее прочности. И мне это не понравилось, ровно так же, как не нравилось и то, с какой четкостью я мог представить ее в ситуациях, в которых ей вообще никогда не следовало бы оказываться.

Какого черта мой мозг услужливо рисовал картины, где какой-нибудь другой мужик принимает ее уверенность за зеленый свет, ее юмор – за слабость, которой можно воспользоваться, а ее привычку оставаться – за своего рода приглашение?

Нахуй это.

Мои пальцы сжали бумагу чуть сильнее, прежде чем я вообще осознал, что делаю.

Хм. А вот это уже что-то новенькое.

Заставив себя расслабить руку, я разгладил складку, которую оставил.

Это больше не было просто развлечением или мимолетным увлечением, которому я потакал. Это был тихий щелчок механизма, когда деталь наконец встает на свое место.

Эдди не могла сделать себя меньше, даже если бы попыталась. Мир, в котором она жила до сих пор, был достаточно мягким, чтобы она не осознавала, сколько это может ей стоить.

Как быстро она способна привлечь к себе неправильное внимание – наглядный пример прямо перед глазами – и как за этим вниманием может последовать право собственности, еще до того, как кто-то удосужится спросить разрешения.

Она не осознавала, насколько явно ее присутствие такого рода считывается на расстоянии.

Я сжал челюсть и поднялся. Движения были почти механическими. Я убрал письмо к остальным. Я хранил их отдельно от всего остального, аккуратно сложенными, вдали от доступа любого из этих ублюдков здесь.

11 Апреля

Аделаида,

Ты каким-то образом умудряешься оставаться целой и невредимой, пока вокруг тебя вовсю кружится хаос. Я никак не могу решить, чего в тебе больше: бесстрашия, безрассудства или и того, и другого.

Мне любопытно, какой урок преподаст мне твоя следующая история о той грани твоей личности, которая проявляется, когда за тобой никто не наблюдает. Именно за этой версией тебя я и слежу.

Интересно, какую еще ношу ты взваливаешь на себя, даже не моргнув глазом? Какие черты переступаешь и как далеко уходишь, прежде чем сама это заметишь? Тебе это может казаться безобидной забавой, но я нахожу это весьма интригующим.

Ты всегда так упорно настаиваешь на том, чтобы остаться последней, кто устоит на ногах, или только тогда, когда это действительно важно? Мне любопытно, какая именно версия тебя пишет эти письма. Та, что фильтрует себя и пытается казаться сносной, или та, которую ловят с промышленными фритюрницами и удлинителями?

Пиши еще, если хочешь доказать, что я не прав. Или прав. Мне нравится эта двусмысленность.

— Саша