Джокер

42. Эдди

Если бы кто-нибудь сказал мне несколько месяцев назад, что я буду жить в строго охраняемом доме с видом на океан, делить трапезу с мужчинами, которые между делом носят с собой оружие, и обсуждать графики поставок за маффинами, я, вероятно, подумала бы, что совершила в жизни какой-то чудовищно неправильный выбор.

И тем не менее, я была здесь.

Восхитительный запах свежеиспеченного хлеба разносился по кухне, пока солнечный свет заливал комнату через высокие окна, превращая столешницы в длинные золотистые реки. Снаружи океан лениво плескался у далеких доков, воздух был густым от соли, жары и той тишины, которая существует только до того, как день начнет предъявлять людям свои требования.

Я сидела, скрестив ноги, на одном из кухонных табуретов с раскрытым блокнотом перед собой, держа в руке на весу недоеденную выпечку, и быстро набрасывала заметки.

Напротив, по ту сторону кухонного островка, Данил наблюдал за мной так, словно стал свидетелем решения задач по высшей математике.

— Ты снова пишешь, — прищурился он.

— Это список.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это действительно список, — настаивала я.

Миша заглянул мне через плечо, пытаясь заглянуть в блокнот.

— Почему там диаграмма?

— Это не диаграмма, — отрезала я, закрывая блокнот.

—

Выглядит

как диаграмма.

— Это

блок-схема

, если тебе так уж необходимо знать.

Данил прищурился, а Миша выглядел глубоко подозрительным.

— Ты что-то замышляешь.

— Я всегда что-то замышляю, — весело сказала я.

Это, похоже, был неправильный ответ, потому что оба выглядели встревоженными.

Вау, спасибо за веру в меня, ребята.

Позади них Саша прислонился к дверному косяку, скрестив руки, и наблюдал за всей этой сценой с намеком на веселье в глазах.

Данил указал на поднос с выпечкой.

— Ты сегодня приготовила больше.

— Я

всегда

готовлю с запасом.

— Да, — осторожно сказал он, — но сегодня ты приготовила намного больше.

— Это потому, что Кирилл ест как бешеный енот.

Словно призванный одним лишь этим оскорблением, в дверях появился Кирилл:

— Я надеюсь, мне послышалось, и ты не называла меня енотом.

Я одарила его озорной улыбкой.

— Может, послышалось, а может, и нет.

Данил немедленно протянул ему выпечку.

— Она приготовила с запасом.

— Это немного смягчает остроту оскорбления. — Кирилл откусил кусок и ненадолго закрыл глаза. — Божественно.

— На здоровье, — прощебетала я.

Саша наконец оттолкнулся от дверного косяка и вошел на кухню, двигаясь с той непринужденной, хищной уверенностью, которая заставляла все пространство вокруг него слегка смещаться.

Этот странный, хаотичный домашний цирк все еще казался мне настолько диким, что иногда мне чудилось, будто я вот-вот проснусь и пойму, что все это лишь сон. По идее, эти люди должны были наводить на меня ужас, а теперь они каждое утро заглядывают ко мне на кухню, спорят со мной о пропорциях глазури и просят жизненных советов. Вчера Данил хотел узнать, стоит ли ему перезванивать девушке через три дня или лучше через два.

Каким-то образом я случайно стала службой эмоциональной поддержки для группы крайне пугающих русских преступников.

Жизнь, блять, такая странная штука.

Мой телефон завибрировал на стойке, заставив меня взглянуть на экран – и замереть. Имя, высветившееся на дисплее, ударило по мне так, словно кто-то тихо приоткрыл дверь, которую, как я была уверена, закрыла навсегда.

Мама.

На секунду я просто уставилась на экран, пока Кирилл не толкнул меня локтем:

— Ты собираешься отвечать?

— Да, — автоматически ответила я, но мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Саша заметил перемену немедленно. Его выражение лица изменилось – едва заметно, но безошибочно. Беспокойство нахмурило его брови.

Я слезла с табурета и направилась к открытым дверям на террасу, выходя наружу, где ветер приносил запах океана и слабый звук волн, разбивающихся о скалы.

Затем я ответила.

— Алло?

Повисла пауза, а затем голос моей матери прозвучал в трубке.

— Что ж, полагаю, если я хочу поговорить со своей дочерью, мне приходится звонить ей самой.

Эти слова попали точно в цель, как и всегда: пассивно-агрессивное замечание, рассчитанное на то, чтобы вызвать привычный укол вины.

Но вместо чувства вины я ощутила лишь глухое раздражение. Годами именно я была той, кто звонил. Писал сообщения. Я пыталась поддерживать связь с человеком, который всегда заставлял меня чувствовать себя так, словно я пытаюсь достучаться в закрытую с той стороны дверь.

И внезапно я устала от этого – совершенно по-новому, неожиданно для самой себя.

— Привет, мам, — вздохнула я.

— Ты исчезла. Ни звонков. Ни новостей. Тебе просто наплевать, Аделаида?

Я какое-то время смотрела на океан, а потом сделала глубокий вдох.

—

Я

кое-что поняла недавно, — тихо сказала я.

Пауза, прежде чем она ответила.

— И что же именно?

— Я всегда была единственной, кто искал встречи и шел на контакт.

На том конце линии воцарилась тишина.

— Я только что сама тебе позвонила, — оборонительным тоном заявила она.

— Да, — согласилась я. — Позвонила. Пожалуй, впервые за несколько лет. И не потому, что тебе искренне захотелось, а потому, что ты посчитала себя обязанной это сделать.

— Аделаида...

— Я долго жила с ощущением, что я тебе на самом деле не нужна, — продолжила я, и теперь слова давались мне легче и увереннее. — Словно каждый наш разговор был для тебя обузой, которую ты просто терпела, а не получала удовольствие.

— Это несправедливо.

Я резко вдохнула.

— Может быть. Но я именно так себя чувствовала.

Сквозь открытые двери позади себя я видела Сашу, который стоял на кухне, делая вид, что не наблюдает за мной. Актер из него был ужасный.

— И мне кажется, — медленно продолжила я, — отчасти причина того, что, между нами, все так сложилось, в том, что я напоминаю тебе отца.

На этот раз тишина стала еще тяжелее, но я наотрез отказалась нарушать ее первой. Я хотела услышать, как она сама скажет это, неважно, насколько больно мне будет.

— У тебя его характер.

Это так, но что в этом было плохого?

— Я знаю.

— Ты импульсивна.

— Я знаю.

— Тебя… слишком много.

Оу. Больно.

Я тихо рассмеялась, но за этим смехом не было ни радости, ни веселья.