Тайное желание

— Это не игра, Андрей. — Виктор резко выдыхает. — Они говорят, что этого нападения вообще не должно было произойти. Что конспиративная квартира вообще не должна была стать проблемой, и никто из наших людей не подвергся бы там опасности, если бы ты не был больше сосредоточен на её защите, а не на защите организации. — Он делает паузу. — Алексей громче всех возмущается. Он говорит, что тебе следовало убить её ещё несколько недель назад, и что из-за того, что ты её пощадил, мы все погибнем.

Надо было отрубить ему грёбаную руку, а не протыкать её автомобильным ключом. Убил бы его на месте за такую наглость.

— Сколько человек с ним согласны? — Спрашиваю я, стиснув зубы.

— Трудно сказать. Может, треть. А может, и больше. — Виктор говорит мрачно. — Они напуганы, пахан. Сегодняшний вечер их встряхнул. Они хотят знать, что ты по-прежнему контролируешь ситуацию, и по-прежнему принимаешь решения, исходя из того, что лучше для организации, а не из того, что лучше для твоей пленницы.

Я провожу рукой по лицу.

— Она уже не просто пленница.

Виктор фыркает.

— Я знал это дольше, чем ты хотел бы, Андрей. Но они так не считают. Они видят в ней обузу. Слабое место. Что-то, что нужно устранить, пока оно не погубило нас всех.

Я закрываю глаза, чувствуя, как на меня наваливается груз ответственности. Вот чего я боялся. Вот почему я старался держаться от неё подальше, почему я пытался убедить себя, что она – всего лишь сделка, рычаг давления, средство для достижения цели.

Но я потерпел неудачу. Я впустил её в свою жизнь. Я позволил себе привязаться к ней. И всё, за что я должен отвечать, теперь висит на волоске, потому что мои люди считают меня слабым из-за женщины.

Так и есть.

— Тебе нужно сделать выбор, пахан. Либо ты докажешь им, что она не слабость, что ты по-прежнему у руля, что ты можешь положить конец этой войне и сохранить организацию. Или... — Он замолкает.

— Или что?

— Или ты её убьёшь. И поскорее. Пока не случилось что-то, что подтолкнёт одного из них взять инициативу в свои руки и всадить пулю тебе в голову. А может, и мне тоже.

Я сильнее сжимаю челюсти, стискиваю зубы. Убить её – не выход. Это невозможно. Но если я не смогу остановить это в ближайшее время, мне придётся найти способ избавиться от неё, сохранив ей жизнь.

Мне придётся отдать предпочтение организации, наследию моего отца, а не ей. Не так ли?

Мысль о том, чтобы отослать её, о том, чтобы никогда больше её не увидеть, о возвращении к пустому существованию, которое было у меня до того, как она ворвалась в мою жизнь, невыносима. Хуже смерти. Хуже, чем что-либо другое.

— Это не вариант, — решительно заявляю я.

— Тогда тебе нужно положить конец этой войне. Быстро. Пока мужчины не решили покончить с этим за тебя. — Голос Виктора слегка смягчается. — Я на твоей стороне, пахан. Ты это знаешь. Но я не могу удерживать их вечно. Ты должен дать им повод поверить в тебя.

— Я сделаю это. — Я ещё не знаю как, но я сделаю. — Встреча с Александром Бауманом. Мы продвигаемся в этом направлении. Назначь встречу через два дня. В нейтральном месте, только он, я и Лизи. Пусть твои люди будут наготове, но не рядом с нами. Я не хочу его спугнуть.

— Ты уверен, что это разумно?

— Нет. Но это то, чего она хочет. И если я смогу покончить с этим путём переговоров, а не кровопролития, если я смогу доказать мужчинам, что я всё ещё мыслю стратегически – это риск. Но он просчитан.

— А если что-то пойдёт не так? Если Бауман снова подставит тебя?

— Тогда я убью его. — Мой голос становится жёстким, голос человека, которым я был до Лизи. Человека, которым мне, возможно, придётся снова стать, если ничего не выйдет. — В любом случае этому придёт конец. Так или иначе.

Виктор на мгновение замолкает.

— Я всё устрою.

— Хорошо. И, Виктор?

— Да, пахан?

— Присматривай за Алексеем. Если он предпримет какие-то действия, если попытается настроить людей против меня, я хочу знать об этом немедленно.

— Понял.

Я заканчиваю разговор и стою в маленькой ванной, глядя на своё отражение в зеркале. Я выгляжу ужасно: тёмные круги под глазами, новые морщины вокруг рта, все эти мучительные решения, которые я принял, отражаются в каждой чёрточке моего лица.

Я похож на человека, который теряет контроль. На человека, который скомпрометировал себя. На человека, который слаб. Мужчины правы, когда задают мне вопросы. Я скомпрометировал себя. Я слаб. Потому что она мне дороже власти, дороже организации, дороже всего остального.

И из-за этого меня могут убить. Или, что ещё хуже, из-за этого могут убить её.

Мне нужно придумать, как защитить её и сохранить своё положение. Как положить конец этой войне и сохранить преданность своих людей. Как сохранить её и всё, что я построил.

Мне нужно разобраться с этим за два дня.

Эта невозможность давит на меня, когда я возвращаюсь в спальню. Лизи всё ещё спит, свернувшись калачиком на боку, её лицо спокойно в тусклом свете. Она выглядит такой юной, такой невинной. Она совершенно не вписывается в мой мир насилия, предательства и крови.

Я не должен был её оставлять. Не должен был влюбляться в неё.

Но я влюбился. И теперь мне приходится расхлёбывать последствия.

Я забираюсь обратно в постель и прижимаю её к себе. Она что-то бормочет во сне и прижимается ко мне ещё теснее, ища моего тепла, моей защиты.

Я разберусь, говорю я себе. Я сделаю всё, что потребуется. А когда всё закончится, когда война закончится, угрозы будут устранены и мы наконец будем в безопасности, тогда я ей всё расскажу. Я найду слова, которых сейчас нет. Я придумаю, как сказать то, что чувствую, как выразить то, что происходит между нами, – нечто большее, чем всё, что я когда-либо испытывал.

Я скажу ей, что люблю её.

Я обещаю себе, что сделаю это, когда закончится война. Когда мы будем в безопасности. Когда я смогу дать ей будущее, а не только отчаянные мгновения, украденные между вспышками насилия.

Тогда я расскажу ей всё.

А пока я просто обнимаю её в темноте и пытаюсь поверить, что мы оба проживём достаточно долго, чтобы я смог сдержать своё обещание.