Страница 59 из 98
ГЛАВА 14
ЛИЗИ
Утром меня будит солнечный свет, проникающий сквозь шторы. Я лежу на одеяле. Прошлой ночью я уснула, даже не раздевшись и не укрывшись одеялом.
Я сажусь и протираю глаза. Девушка уже принесла мне завтрак, а я не проснулась. Я вижу, что поднос стоит на столе, а над чашкой с кофе медленно поднимается пар. На подносе лежит записка.
Я медленно встаю, чувствуя боль во всех мышцах после вчерашнего, когда я металась, прячась от пуль. На моих руках всё ещё засохшая кровь, и от этого зрелища меня тошнит. Я стираю её большим пальцем, но мне нужно в душ.
Внезапно это кажется мне самым важным, что я могу сделать. Я забываю о завтраке, кофе, записке и обо всём на свете и иду в ванную, на ходу стягивая с себя грязную одежду.
Я включаю воду на полную мощность и трусь мочалкой до тех пор, пока вода не становится прозрачной и на моём теле не остаётся следов вчерашнего насилия. К тому времени, как я заканчиваю, кожа саднит, и я всё ещё ощущаю тяжесть вчерашнего дня, даже несмотря на то, что вся кровь смылась.
В ушах эхом разносятся звуки выстрелов, я вспоминаю выражение лица отца и понимаю, как мало я для него значу.
Я всё пытаюсь убедить себя, что он был готов на всё, чтобы вернуть меня, но в глубине души мне кажется, что дело было вовсе не в этом.
Через несколько минут я выхожу из ванной, завернувшись в полотенце, с прилипшими к спине волосами. Я смотрю на записку на подносе с завтраком и понимаю, что она от Андрея. Почерк резкий, угловатый, почти злой:
Пришлось уйти. Оставайся дома. Не делай глупостей.
Ни подписи, ни заверений в чувствах. Только приказы, отданные тем же отрывистым тоном, каким он разговаривает со своими людьми.
Я комкаю записку и выбрасываю её в мусорное ведро, глядя, как она падает среди использованных салфеток. Потом я стою, капли воды стекают на дорогой паркет, а я пытаюсь не обращать внимания на боль в груди от того, насколько сухо была написана эта записка.
Ты ведёшь себя нелепо,
говорю я себе.
Он не обязан с тобой прощаться. Ты ему не девушка. Ты его пленница.
Что бы между нами ни происходило, это всё, что я могу сказать. И мне важно это помнить.
Я сажусь и пытаюсь позавтракать.
***
Без него в особняке всё по-другому. Пуще и тише, словно дом затаил дыхание. После завтрака я одеваюсь и проверяю, заперта ли дверь. Дверь не заперта, и я думаю, что это проверка: не попытаюсь ли я сбежать, пока его нет.
Я ожидаю, что кто-нибудь остановит меня, когда я выйду из комнаты. Может быть, за дверью стоит охранник или кто-то из людей Андрея наблюдает за мной из коридора. Но никого нет. В коридоре пусто, тихо, слышно только, как мои шаги раздаются по деревянному полу, и отдалённый гул голосов где-то в глубине особняка.
Я медленно исследую границы той свободы, которую мне ненадолго предоставили, и изучаю особняк. Дом кажется холодным и безликим, старым, с тяжёлыми тёмными тонами в интерьере и богатой мебелью, антиквариатом и произведениями искусства. Он больше похож на музей, чем на дом. Я прохожу из комнаты в комнату, ступая по мягким коврам и проводя руками по мебели. У меня такое чувство, будто я осматриваю экспозицию.
Никто меня не останавливает. Похоже, людям Андрея приказано не трогать меня, по крайней мере до тех пор, пока я не попытаюсь покинуть территорию. Несколько мужчин, мимо которых я прохожу, коротко кивают и продолжают свой путь, как будто моё присутствие здесь – обычное дело. Как будто я не пленница, а гостья.
Не думаю, что смогу покинуть поместье. Уверена, у Андрея там есть охрана. Но я могла бы попытаться позвонить.
Только не моему отцу. Не думаю, что это поможет. Я вообще не уверена, что кто-то может помочь. Но мне нужно поговорить с кем-то, кроме Андрея. Сейчас, в этой изоляции, я чувствую, что схожу с ума.
Я разворачиваюсь и иду в сторону библиотеки, где, как я знаю, лежит телефон, если только Андрей его не забрал.
Комната выглядит так же, как в ту ночь, когда Андрей поцеловал меня здесь, в ту ночь, когда он рассказал мне о предательстве моего отца. На полках по-прежнему стоят книги, которые я не читала, – тома в кожаных переплётах на русском, английском и незнакомых мне языках. Стулья по-прежнему стоят у окна под таким углом, чтобы в них попадал дневной свет. В воздухе всё ещё чувствуется слабый запах старой бумаги и гари от камина.
Я провожу пальцами по корешкам книг, почти не глядя на названия, и иду к телефону. Я замираю, глядя на него, и чувствую, как учащается мой пульс.
Кому я позвоню? У меня есть друзья, но кто из них меня поймёт? С кем мне стоит поговорить о том, что со мной происходит?
Это часть теста? Чтобы проверить, обращусь ли я за помощью? Я прикусываю губу и делаю шаг назад.
Всё это кажется странным. Я не знаю, что делать, словно брожу по этому дому в одиночестве, напуганная и не понимающая, что происходит. Последнее, что сказал мне Андрей, – что ему стоит меня убить, и что так будет проще.
А что, если он ищет повод?
Я выхожу из библиотеки и возвращаюсь в свою комнату.
***
Как ни странно, теперь, когда я могу выходить из комнаты, и никто меня не беспокоит, даже Андрей, я понимаю, что в своей комнате чувствую себя в большей безопасности, чем за её пределами. В какой-то момент эти четыре стены стали для меня единственным убежищем.
Тем не менее на следующий день, когда Андрей всё ещё не вернулся, я заставляю себя снова обойти дом, хотя бы для того, чтобы размяться. Я исследую комнаты, в которые мне раньше не разрешали заходить, распахиваю двери, почти ожидая, что кто-то меня остановит, скажет, что я переступаю черту, напомнит мне, где моё место.
Я прохожу через парадную столовую со столом на двадцать персон, тренажёрный зал с идеально расставленными весами и боксёрской грушей в углу, кожа которой потрескалась от частого и интенсивного использования, и солярий с растениями, за которыми кто-то ухаживает. Почва влажная, листья зелёные и здоровые, но я никого не вижу.
Поднявшись наверх, я медлю... а потом захожу в комнату Андрея.
Она безупречна, но это мало о чём говорит, ведь в этом доме есть прислуга. Но кое-что я всё же замечаю, пока хожу по комнате, нервничая и немного стыдясь того, что шпионю. Я говорю себе, что не в первый раз здесь, но никогда не была здесь без него.
На прикроватной тумбочке я вижу русский роман, заложенный закладкой на полпути. Рядом на блюде две пары запонок. Я беру одну из них в руки и вижу, что она сделана из чего-то, похожего на старинное серебро, с выгравированной на ней лопатой.