Страница 4 из 98
Дверь фургона захлопывается, двигатель уже заведён. Я чувствую, как фургон трогается с места, и вскрикиваю. Ничего не могу с собой поделать. Ужас сковывает меня целиком, не давая ясно мыслить о том, что может происходить. Я помню только, что ещё секунду назад жила своей обычной жизнью, собиралась встретиться с подругой, наслаждалась жарой и болью в мышцах после тренировки, а потом...
Потом меня... похитили?
Это слово кажется нереальным. Но что ещё могло произойти? На мне капюшон. Я не могу пошевелить руками. Я в незнакомом фургоне с незнакомыми мужчинами.…
Я чувствую, как мои лёгкие сжимаются, отчаянно нуждаясь в воздухе. Дышать. Дыши, Лизи. Тебе нужно дышать.
Но я не могу.
Капюшон только усугубляет ситуацию: ткань давит на рот каждый раз, когда я пытаюсь вдохнуть, и паника поднимается в горле, как желчь. Я сейчас задохнусь. Я сейчас потеряю сознание. Я сейчас...
— Дыши носом, — говорит голос. Он явно мужской, с американским акцентом, ровный и профессиональный. — У тебя гипервентиляция. Дыши носом, иначе потеряешь сознание.
Я не хочу его слушать. Я не хочу делать то, что он говорит. Но моё тело игнорирует мой протест, потому что он прав. Я на грани обморока, перед закрытыми веками пляшут чёрные точки, и если я потеряю сознание, то лишусь всякой возможности понять, что, чёрт возьми, происходит.
Я заставляю себя успокоиться. Вдох через нос. Выдох через рот. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердцебиение не замедляется, но, по крайней мере, я больше не тону в собственной панике.
Меня тянут вверх, усаживают на сиденье. Когда фургон поворачивает, я съезжаю на пол, и чья-то сильная рука хватает меня за предплечье. Понятно, что они хотят уберечь меня от сильных ударов.
Думай. Тебе нужно думать.
Но думать почти так же страшно, как паниковать, потому что, когда я думаю, в голове пусто.
У меня нет врагов. Я тщательно выбираю, кого впускать в свою жизнь, кому доверять, но я не настолько значима, чтобы у меня были враги. Я не участвую ни в чём опасном. Я не знаю никаких секретов. Я просто... это я. Лизи Бауман, 22 года, живу спокойной жизнью, которая, как оказалось, обеспечена трастовым фондом.
Трастовый фонд. Мой отец. Это из-за него?
Я мысленно перебираю всё, что знаю о бизнесе отца. Он сколотил состояние на недвижимости, технологических компаниях и ещё кое-чём, о чём он рассказывает за ужином, но я не особо вникаю. Все его инвестиции скучные и законные... и тщательно проверены целой армией юристов. Он не замешан ни в чём сомнительном. Он не из тех, кто наживается на врагах, - по крайней мере, не из тех, кто стал бы похищать чью-то дочь.
Но, может быть, я ошибаюсь. Может быть, в его бизнесе есть какая-то сторона, о которой я не знаю. Может быть, кто-то считает, что он причинил ему вред, или что он ему что-то должен, или...
А может быть, дело вовсе не в нём? Может быть, дело во мне?
Но это ещё менее вероятно. У меня нет таких денег, ради которых стоило бы похищать людей. Всё в трастах и инвестициях, к которым я не могу притронуться без участия юристов и подписей. Каждый месяц я получаю от них пособие, а когда мне исполнится двадцать пять, мне станет доступно больше средств.
Я никогда ни в чём не нуждалась, и если мне что-то нужно, отец почти всегда даёт мне достаточно денег, чтобы я могла это получить, потому что я никогда не распоряжалась своим наследством безрассудно или безответственно. Но я не могу просто так отдать его кому-то.
В моей квартире много ценных вещей... но они не вломились в мою квартиру. Они забрали меня. Если только они не везут меня, чтобы запугать и заставить впустить их и позволить обыскать квартиру... Но, кажется, мы едем слишком долго. Мой дом не так уж далеко.
Эти люди явно знают своё дело. Они знают, что делают. Но я не могу понять зачем.
Я стараюсь сосредоточиться на деталях. В фургоне со мной едут как минимум двое, я слышала их голоса, когда меня похищали. С водителем нас трое. Возможно, есть ещё кто-то, кого я не видела. Мы всё ещё в городе. Я слышу шум машин, редкие гудки, рёв двигателей неподалёку. Но я уже потеряла ориентацию. Мы сделали слишком много поворотов, и я не могу сориентироваться в темноте.
Мы едем к мостам? К туннелям? Они вообще везут меня за пределы Манхэттена?
— Сколько ещё? — Спрашивает один из мужчин. Его голос отличается от голоса первого. Он звучит моложе, и в нём слышится нервозность, которой не было в голосе первого. Он явно нервничает.
— Двадцать минут, — отвечает кто-то другой. — Помни, босс хочет, чтобы она была чистой. Без синяков.
Чистой. Без синяков.
Эти слова эхом отдаются у меня в голове. Они должны были бы меня успокоить - они не хотят причинять мне боль, они хотят, чтобы я осталась невредимой, но это не так. Они лишь говорят мне, что я - товар. Вещь, которую нужно доставить в целости и сохранности.
Если они не хотели причинить мне вред, то надо было постараться, потому что стяжки впиваются мне в запястья. Я пытаюсь сменить позу, чтобы немного ослабить давление, но это невозможно, когда руки связаны за спиной, а тело прижато к борту фургона. Каждый поворот сбивает меня с равновесия, а каждая кочка на дороге отдаётся болью в плечах.
Ты умная, Лизи. Ты справишься. Папа всегда говорил, что ты самый умный человек из всех, кого он знает
.
Но ум не имеет значения, когда ты связан по рукам и ногам в кузове фургона. Способности не имеют значения, когда тебя превосходят числом, одолевают и ты полностью во власти другого человека.
Паника пытается вырваться наружу, но я подавляю её. Я не могу позволить себе расклеиться. Пока нет. Мне нужно сохранять бдительность и искать любую возможность, которая может представиться.
Фургон замедляет ход, а затем останавливается. Я слышу приглушенные голоса снаружи, водитель с кем-то разговаривает. У меня учащается пульс. Если мы где-то, где есть охрана, может быть, я смогу...
Но не успеваю я додумать мысль до конца, как мы снова трогаемся с места. Фургон проезжает ещё немного и снова останавливается. Двигатель заглушается.
Я напрягаюсь, каждая мышца в моём теле напряжена. Что бы ни случилось дальше, я должна быть готова. Мне нужно...
Дверь открывается, и чьи-то руки хватают меня и поднимают на ноги. Ноги затекли от долгой поездки, и я спотыкаюсь, но меня поддерживают, крепко сжимая мои предплечья. Под кроссовками хрустит гравий, и я чувствую жар солнца на своих плечах. Мы вышли на улицу, но ненадолго. Двое мужчин почти несут меня вверх по лестнице, чтобы я не споткнулась. Я слышу, как открывается дверь...