Тайное желание

— То есть мы позволим ему умереть? — Голос Михаила звучит ровно и подчёркнуто нейтрально, но в нём слышится вызов. — Мы просто бросим одного из своих?

— Я этого не говорил.

— Тогда что ты хочешь сказать, пахан? — Алексей подаётся вперёд, положив руки на стол. — Насколько я понимаю, у нас есть три варианта, и все они дерьмовые. Мы платим и выглядим слабыми. Мы отказываемся и теряем хорошего человека. Верного человека. Или мы пытаемся провести эвакуацию, из-за чего, скорее всего, погибнет ещё больше наших. Так какой же дерьмовый вариант ты выбираешь?

Вопрос повис в воздухе, и я чувствую, как все смотрят на меня, ожидая, какой я лидер. Принесу ли я в жертву людей ради стратегии или рискну всем, чтобы спасти одного из своих... или уступлю, лишь бы вернуть человека.

По правде говоря, я пока не знаю. У каждого варианта есть свои плюсы и минусы, и все они могут привести к катастрофе. И груз ответственности за неправильный выбор - за решение, из-за которого погибнет ещё больше людей или будет разрушено всё, что я построил, давит на меня невыносимо.

— Мне нужно время, чтобы подумать, — говорю я наконец. — У нас есть время. Я хочу, чтобы за этим складом велось постоянное наблюдение. Я хочу знать обо всех, кто входит и выходит, о каждой смене, о каждом моменте, когда их безопасность может оказаться под угрозой. И мне нужны планы на случай непредвиденных обстоятельств для обоих сценариев – эвакуации и отступления. Мы готовимся ко всему и примем решение, когда у нас будет вся необходимая информация.

Это не тот решительный ответ, которого они ждут, но я не собираюсь делать столь важный выбор, не взвесив все за и против, все возможные последствия и исходы.

Совещание продолжается ещё час, мы обсуждаем разведданные и мрачные цифры, показывающие, сколько людей мы можем потерять при различных сценариях развития событий. К тому времени, как я отпускаю всех, уже светает. Мне кажется, что я постарел лет на десять.

Я возвращаюсь наверх, намереваясь в одиночестве просмотреть разведданные, но, проходя по коридору мимо комнаты Лизи, слышу голоса. Я замедляю шаг и прислушиваюсь.

— Не могу поверить, что он действительно готов позволить Юрию умереть⁠...

— Он не готов. Он взвешивает все варианты. Это разумно.

— Да? Думаю, он больше беспокоится о своей репутации, чем о спасении одного из нас.

— Говори тише. Если он услышит, как ты так говоришь⁠...

— Что? Он и меня пристрелит? Добавить меня в список тех, кем он готов пожертвовать?

Я должен прервать их и напомнить, что ставить под сомнение решения своего пахана – верный способ оказаться по другую сторону пули. Но я этого не делаю, потому что они не ошибаются. Я всё просчитываю. Я сравниваю жизнь Юрия с другими вариантами. И тот факт, что я вообще веду эти внутренние дебаты, вероятно, означает, что я уже сделал свой выбор, просто ещё не признался в этом самому себе.

Я прохожу мимо них и направляюсь в свою комнату... и тут я вижу её.

Лизи стоит в коридоре, явно услышав тот же разговор, что и я. Её лицо бледное, глаза широко раскрыты, и я вижу, как она пытается понять, что происходит. Как она осознает, что чья-то жизнь висит на волоске и только от меня зависит, удастся ли её спасти.

— Андрей, — тихо говорит она, и в её голосе есть что-то такое, что заставляет меня остановиться. В её голосе слышится почти беспокойство.

— Иди в свою комнату, — говорю я, но в моём голосе нет раздражения. Я слишком устал, чтобы злиться.

— Я слышала, как они говорили, — говорит она, как всегда игнорируя мой приказ. — О том, что кого-то схватили. И что тебе придётся сделать выбор.

Я провожу рукой по волосам.

— Это не твоя забота.

— Может, и нет. Но я... — Она колеблется, и я вижу, как она что-то обдумывает, приходя к какому-то решению. — Возможно, я смогу помочь.

Эти слова звучат так неожиданно, что я на самом деле смеюсь. Это резкий звук, горький и измученный.

— Помочь? Ты думаешь, что сможешь помочь с этим?

— У моего отца есть ресурсы, — быстро говорит она, подходя ближе. — Связи. Если речь идёт о выкупе, или переговорах, или...

— Прекрати. — Это слово прозвучало резче, чем я хотел. — Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Тогда объясни мне. Позволь мне...

— Позволить тебе что? — Я подхожу к ней и вижу, как она инстинктивно отступает на шаг. Хорошо. Ей стоит это сделать, потому что сейчас я едва сдерживаюсь, чтобы не натворить такого, о чём мы оба пожалеем. — Ты хочешь решить всё с помощью своего лучезарного оптимизма и наивной веры в то, что всё можно уладить с помощью переговоров и семейных ресурсов? Это не твой мир, Лизи. Это не какая-то деловая сделка, которую можно заключить за коктейлем и рукопожатием.

— Я знаю, — говорит она, но её голос слегка дрожит. — Я просто пытаюсь...

— Ты пытаешься помочь. Я понимаю. Но твоя помощь опасна. — Я вижу, как в её глазах появляется обида, и какая-то часть меня, та часть, которая смягчается в её присутствии, та, что позволяет ей проникать в самое сердце, хочет смягчить тон и всё объяснить, а не срываться на неё. Но сейчас я не могу позволить себе быть мягким. Не сейчас, когда одно неверное решение может стоить жизни. — Из-за таких мыслей в военное время гибнут люди. И не заблуждайся, Лизи, - мы на войне.

— Я не пытаюсь...

— Ты пытаешься всё исправить. Ты видишь проблемы и хочешь решить их с помощью доброты, компромиссов и прочей ерунды, которая работает в твоём мире, но ничего не значит в моём. — Слова сыплются всё быстрее, всё жёстче, и я вижу, как каждое из них находит свой отклик в её лице. — Но это не твой мир. Ты здесь пленница. Это осложнение. И то, что ты думаешь, будто можешь вмешаться и разрешить стратегический кризис с помощью денег своего отца и своих оптимистичных предложений, лишь доказывает, как мало ты понимаешь, что на самом деле поставлено на карту.

Её лицо побледнело, а в глазах читается неподдельная обида. Не только из-за того, что её отвергли, но и из-за того, что её сочли неуместной и наивной. В корне неспособной понять реальное положение дел.

— Я просто пыталась помочь, — тихо говорит она.

— Мне не нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты сидела в своей комнате и не путалась под ногами, пока я разбираюсь с этим. — Эти слова жестоки. Я понимаю это, даже когда произношу их. Но я не могу остановиться. — Возвращайся в свою комнату, Лизи. И не выходи, пока я не разрешу. Это не игра. Это не то, в чём ты можешь участвовать. Это моя организация, моё решение, и мне с этим жить. У тебя нет права голоса.