Страница 27 из 98
— Ты думаешь, я ужасный человек, — выдавливает он из себя. — Убийца. Мерзкий зверь. Но посмотри, что твой отец делает с тобой. — На его губах появляется медленная, злобная улыбка, первая, которую я когда-либо видела на его лице. Я надеялась, что никогда не увижу такой улыбки. — Тот хороший, порядочный бизнесмен, который тебя вырастил. Он бросил тебя, Лизи. Бросил на произвол судьбы, пока сам строит планы, как разбогатеть. И если ты будешь жива, когда всё уляжется и он получит желаемое, что ж... это будет приятным бонусом, не так ли?
— Прекрати, — шепчу я, но он не останавливается.
— Скажи мне, Лизи, что значит то, что твой ужасный тюремщик до сих пор тебя не пристрелил, в то время как твой отец строит козни и предаёт тебя на другом конце города?
Я с трудом сглатываю, глядя на него. Он холоден и пугающе красив. Каждый сантиметр его тела словно вылеплен богом. Его челюсть, скулы, полные губы. Его худощавое мускулистое тело, предплечья в венах. Его руки, длинные и грубые, испачканы в...
У меня перехватывает дыхание...
В крови.
Кровь на его пальцах, в складках кожи, под ногтями.
Он прав. Я ещё не мертва. Он мог убить меня в первые же сорок восемь часов, но не стал. Он мог убить меня ещё до того, как мы заговорили, но не стал.
В глубине души я не думаю, что он этого хочет. Мне кажется, он пытается найти любой способ выбраться из этой ситуации.
Огонёк надежды разгорается всё ярче.
— Может, ты не такой уж и ужасный, — шепчу я. — В глубине души. Может, ты не так плох, как всем кажется.
С его губ срывается холодный, горький смех, вторящий оскалу на его лице. Он протягивает руку и тыльной стороной покрасневших костяшек пальцев проводит по моей скуле, и я вздрагиваю.
— О, моя маленькая певчая птичка, — бормочет он по-русски, и от его слов меня бросает в жар. — Ты понятия не имеешь, кто я такой. Не представляешь, что я натворил. Насколько опасно для меня жить в этом мире.
У меня подкашиваются ноги, как будто они вот-вот меня подведут. Мне одновременно и холодно, и жарко, и мне хочется прильнуть к его прикосновению, к его руке. Я дура, глупая, похотливая дура, но этот мужчина сводит меня с ума, и я не знаю, как это остановить.
Мне некуда идти, и сейчас я не хочу уходить.
— Я знаю, что ты опасен, — шепчу я. — Но, может быть, ты не такой злодей, каким хочешь казаться.
Его челюсть напрягается, рука молниеносно взлетает вверх и хватает меня за подбородок. Его пальцы впиваются в мою кожу, и я вдруг испытываю горячее, нелепое желание, чтобы он опустил руку ниже и схватил меня за горло, как в прошлый раз. Мои бёдра непроизвольно сжимаются, дыхание перехватывает.
— Ты думаешь, что в людях столько хорошего, да? Теперь его губы совсем близко к моим, его дыхание касается моих губ. — Такая милая, такая жизнерадостная, моя маленькая певунья. Ты смотришь на мир сквозь призму солнечного света. — Он проводит большим пальцем по моей щеке и не сводит с меня глаз. — Ты понятия не имеешь, каков настоящий мир. Жизнь, которой я живу, мир, в котором я живу.
Я с трудом дышу, сердце бешено колотится. Мне страшно, но дело не только в этом. Именно это заставило меня ответить на его поцелуй, сунуть руку в джинсы и довести себя до оргазма, представляя, что ещё мы могли бы сделать. Именно это я чувствую сейчас, когда его рука сжимает мою челюсть, его губы близко к моим, а его тело напряжено и почти касается меня... Желание протянуть руку и коснуться раскалённого пламени, даже если это будет стоить мне жизни.
— Может быть, — шепчу я. — Но я всё ещё жива. Значит, где-то в тебе есть что-то хорошее, Андрей Петров.
Его глаза сужаются, взгляд становится мрачным. На его губах появляется жестокая улыбка.
— Значит, хороший человек поступил бы так же? — Бормочет он низким, грубым и мрачным голосом.
А затем его губы обрушиваются на мои.
Это грубый, горячий и жадный, пожирающий, злой поцелуй. Его зубы впиваются в мои губы, раздвигая их, чтобы проникнуть языком, и на вкус он как водка. Одной рукой он хватает меня за челюсть и прижимает к себе, а другой хватает за бедро и сжимает так сильно, что на коже остаются синяки, пока он вгрызается в мой рот, словно тот создан для него.
Я не могу дышать. Не могу думать. Он страстный и жестокий, и, боже, я хочу его так, как никогда никого не хотела. Я не помню, чтобы кто-то вызывал у меня такие чувства, и я немного его за это ненавижу - за то, что он пробудил во мне всё это, хотя никто другой не пробуждал. Когда я не должна хотеть такого мужчину, как он. Когда это разрушает всё, во что я верила о себе и о том, какая я, когда дело касается желания, романтики и всех моих фантазий на эту тему.
Я никогда не фантазировала о таком мужчине, как он, и не могу им насытиться.
Это неправильно, но так чертовски возбуждающе.
— А как насчёт этого? — Рычит он мне в губы, скользя рукой от моего бедра вверх, под свитер, к рёбрам. Под свитером на мне только тонкий кружевной бюстгальтер, и когда его ладонь накрывает мою грудь, я чувствую каждый грубый сантиметр его кожи на своей нежной плоти, на затвердевшем соске.
Я не могу ответить. Его язык снова проникает в мой рот, заявляя на меня свои права, а его рука и губы прижимают меня к нему. Остальная часть его тела отдаляется, словно он знает, что если прикоснётся ко мне всем телом, то мы оба сгорим.
Я издаю звук - полувздох, полустон, и он ловит его, углубляя поцелуй. Его рука сжимает мои волосы, поворачивая мою голову так, как ему нужно, и я позволяю ему взять контроль в свои руки. Я позволяю ему это.
Потому что ему это нужно. Я чувствую это по отчаянному напору его поцелуя, по тому, как его пальцы впиваются в мою грудь, словно он боится, что я исчезну, если он не будет держаться за меня изо всех сил.
Моя спина прижата к библиотечной полке. Я чувствую, как за моей спиной шелестят книги, ощущаю запах кожи, бумаги, полироли для дерева, смешанный с ароматом его дымчатого одеколона и запахом его пота. Его губы скользят с моих губ на челюсть, на шею. Я запрокидываю голову, подставляя ему шею, и он пользуется этим, царапая зубами чувствительную кожу и успокаивая её языком. От каждого прикосновения по всему моему телу пробегают искры.
— Это ошибка, — шепчет он мне на ухо. Но не останавливается. Не отстраняется. — Хороший человек бы остановился.