Страница 16 из 98
— Хватит об этом думать, — говорю я себе.
Я допиваю кофе, наливаю вторую чашку, пока он не остыл, и чуть не подпрыгиваю от неожиданности, когда в дверь снова раздаётся стук. Кофе выплёскивается на руку и на бедро, пропитывая леггинсы, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы.
Если это не одежда, то я, пожалуй, сорвусь. Мало того, что я до сих пор в вчерашней спортивной одежде, так ещё и вся в кофе и...
— Войдите, — выдавливаю я, и происходит то же самое: входит та же женщина в сопровождении вооружённых мужчин. Она ставит на стол шесть бутылок с водой и смотрит на меня.
— Одежду принесут через полчаса, — говорит она и снова уходит, за ней следуют мужчины, и дверь за ними закрывается.
Я смотрю на закрытую дверь, потом беру бутылку с водой и выпиваю её залпом.
Дальше - душ. Поскольку мне якобы должны принести одежду, я не жду. Я сбрасываю спортивную одежду в кучу, отбрасываю её в угол выложенной мрамором ванной и чувствую, что пол под ногами тёплый. Плитка с подогревом, и я с наслаждением прикусываю губу, наслаждаясь этим маленьким комфортом, вытягивая пальцы ног, прежде чем включить тропический душ.
Последующий долгий душ лучше любого секса, который у меня когда-либо был. Шампунь пахнет кокосом, тропическими цветами и ванилью, как и мыло, которым я щедро намыливаюсь дважды, пока кожа не становится розовой.
Я нахожу в душе безопасную бритву и на мгновение задумываюсь, нельзя ли как-то ею воспользоваться, но лезвия не выдвигаются. Кроме того, я не понимаю, какой в этом смысл. Я могла бы попытаться как-то навредить себе, чтобы они отвезли меня в больницу, но у такого человека, как Андрей, наверняка есть дежурный врач, которого он мог бы вызвать, чтобы тот меня подлатал, пока мой отец не заплатит или не откажется платить.
Если он не заплатит, то причинять себе вред бессмысленно. Они сделают это за меня. И лезвие бритвы не поможет мне справиться с огромным арсеналом оружия, который есть у его людей.
Зато с его помощью я могу побрить каждый сантиметр своего тела, пока кожа не станет мягкой и гладкой, и мне становится легче. Я ещё раз мою голову, наношу на лицо дорогой скраб и гель для умывания, а потом выхожу и вытираюсь полотенцем. Я с ног до головы намазываюсь лосьоном с бергамотом и ванилью, который стоит на тумбочке, заворачиваюсь в пушистые полотенца, чтобы укрыть себя и волосы, и возвращаюсь в спальню.
Как и было обещано, на кровати лежит одежда. Я подхожу и проверяю бирки - все вещи новые, моего размера, вплоть до джинсов и бюстгальтера. Я представляю, как Андрей смотрит на мою грудь, оценивающе, и по моей коже пробегают мурашки. Я прикусываю губу, отгоняя эту мысль, и беру мягкие дорогие джинсы и тёмно-красную майку. Надеваю одежду и вздыхаю от ощущения, что я снова чистая.
Делать нечего, я сушу волосы феном, убираю новую одежду в шкаф и сажусь на край кровати.
Впереди ещё сорок восемь долгих часов.
***
Во вторую ночь я не могла уснуть.
Технически мне стало комфортнее, чем накануне: у меня есть пижамные шорты и майка на бретельках, я приняла душ, и мне принесли ещё два блюда. Та же девушка принесла мне на обед свежий сэндвич с индейкой, солёные и маринованные чипсы и ещё воды, а на ужин - запечённого лосося с тайским чили, зелёный салат и бокал белого вина, которое на вкус было очень дорогим.
Я попросила книги или что-нибудь, чем можно было бы занять время, но мне ничего не принесли, так что остаток дня я провела, сидя, расхаживая по комнате и пытаясь не впасть в уныние.
Теперь я не могу заставить себя заснуть. Лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю, как вокруг меня затихает жизнь особняка. В коридоре за дверью слышны шаги, двери открываются и закрываются. Мужские голоса говорят по-русски, иногда непринуждённо, иногда напряженно.
Около двух часов ночи я слышу голоса за своей дверью, на этот раз говорящие по-английски. Трудно разобрать слова, но я слышу обрывки разговора.
— Не могу поверить, что он застрелил их.
— Да? Его отец поступил бы так же.
— Самое время, чёрт возьми, ему начать вести себя как его отец. Он не сможет удержать организацию, если его не будут уважать.
— Имя Петрова ничего не значит, если он не сможет его отстоять...
Интересно, о ком они говорят. Об Андрее? Он явно главный, но эти люди ведут себя беспокойно, как будто сомневаются в нём. Как будто они расстроены стрельбой… или, может быть, считают, что это было неизбежно? Я не могу сказать наверняка. Я снова слышу фамилию Петров, когда они переходят на русский, и мне кажется, что в их речи сквозит презрение.
В какой-то момент раздаются шаги, и разговор стихает. Я слышу низкий и холодный голос Андрея, говорящего по-русски, и мои мышцы мгновенно напрягаются, а сердце начинает биться чаще. Его голос резок и суров, но звучание иностранных слов на его языке сексуально, как ни один другой разговор. В его голосе слышится рычание, от которого у меня мурашки по коже.
Я непроизвольно сжимаю бёдра и широко раскрываю глаза. Смотрю в потолок, стараясь не слушать и мысленно проклиная себя. Я не собираюсь фантазировать о своём похитителе.
Но было бы лучше, если бы он не выглядел и не говорил как ходячий грех.
Кажется, сейчас смена караула. Потом снова какое-то бормотание. Наконец я засыпаю около пяти утра, а когда просыпаюсь через несколько часов, вокруг снова тихо.
Следующий день проходит так же скучно, как и первый, но по мере приближения крайнего срока моё напряжение нарастает. Ещё одна молодая женщина в такой же униформе приносит мне еду, но я едва могу заставить себя что-то съесть. Я снова принимаю душ, переодеваюсь и стараюсь ни о чём не думать, но с каждым часом мои мысли становятся всё более тревожными.
Поздно вечером, после ужина, я слышу голоса в конце коридора. Они то переходят на русский, то снова на английский, и по тону я понимаю, что они едва сдерживают эмоции.
Я прикусываю губу. Возможно, не стоит пытаться подслушивать, но мне любопытно. Мне ужасно скучно, я заперта в этой комнате. Может быть, я услышу что-то, что смогу использовать, если всё пойдёт не так.
Люди Андрея намекнули, что, если я буду знать слишком много, меня скорее убьют. Но я не могу остановиться.
Я подхожу к двери и прислоняюсь к ней, пытаясь расслышать хоть что-то.