Страница 50 из 195
Я тяжело сглатываю и слегка киваю, пока Джефф отступает, а отец хлопает его по плечу.
— Значит, она готова ехать?
Джефф кивает.
— Она идеальна. Увидимся вечером. — Он смеётся и потирает штаны спереди. — Мне нужна разрядка.
Отец смеётся вместе с ним, а я опускаю голову и плачу. Я должна была что-то сказать. Я должна была быть храброй.
Всё, что у меня осталось теперь — это воспоминания об отце. Воспоминания о мужчинах, которые говорили, что любят меня — о мужчинах, которые говорили, что я особенная.
У меня больше ничего не осталось. Я пуста. Никто больше никогда не говорил, что любит меня. Теперь я — нелюбимая.
***
30 апреля
Голос Илая вырывает меня из сна.
— Карли, тебе пора просыпаться.
Мои глаза приоткрываются. В комнате светло, солнечный свет бьёт в панорамное окно от пола до потолка. Когда я поднимаю руку, иглы и тонкой трубки уже нет. Я провожу пальцами по тыльной стороне ладони, где осталась крошечная дырочка и сероватый синяк, расплывающийся под кожей.
— Сегодня тебе наложат гипс на руку, — говорит Илай.
— Гипс? — переспрашиваю я. — Сегодня? Я что, долго спала?
Я перевожу взгляд на настенные часы. Сейчас 6:10 утра.
— Всю ночь. Как ты себя чувствуешь?
Я пожимаю плечами.
— Нормально.
Илай встаёт и накрывает мою ладонь своей.
— Карли, у тебя перелом запястья. Оно болело?
Я не уверена, стоит ли говорить ему правду. До сих пор он ни в чем мне не солгал и заботился обо мне.
— Да. С того самого дня, как вы меня забрали. Тогда отец…
Он перебивает меня:
— Это сделал твой отец?
— Я поскользнулась на лестнице, когда выходила из подвала, он схватил меня за руку и потащил наверх.
— Почему ты ничего не сказала мне или Заре?
— Отец сказал, что мне нельзя об этом говорить. Он сказал, что вы не заплатите, если я буду «сломанной».
Входит врач вместе с другой женщиной — я замечаю, что это медсестра. Она широко улыбается и звучит по-доброму, но я всё равно скучаю по Заре. Илай сказал, что я не увижу её до самого отъезда. Он сказал, что Заре придётся остаться в больнице ещё на неделю из-за пулевого ранения.
Жаль, что мой отец выстрелил в неё. Я уверена, что это моя вина.
У медсестры и врача уходит ровно тридцать две минуты на то, чтобы наложить гипс. Он обхватывает мою кисть и доходит до самого локтя. Медсестра надевает мне на голову поддерживающую повязку и завязывает её на шее; когда она заканчивает, мне разрешают встать.
Когда Илай говорит, что я могу навестить Зару, я улыбаюсь. Ощущения в щеках меняются, рот растягивается. Это странное, незнакомое чувство разливается по всему телу и согревает сердце изнутри.
Илай тоже улыбается и протягивает мне руку.
— Готова её увидеть?
Зара сидит на больничной койке, как и я совсем недавно, но она не у окна и ни с кем не делит палату. У её двери стоят двое полицейских. На её руке плотная синяя повязка — не такая, как у меня. Она выглядит неудобной. Увидев меня, Зара улыбается. Не знаю почему, но слезы капают из моих глаз и стекают по щекам.
Зара тянется ко мне:
— Карли, милая, у тебя гипс.
Я киваю.
— Врачи называют это «лонгет», а это — повязка. — Я тяну за тонкую белую ткань.
Она похлопывает по кровати рядом с собой и просит меня сесть. Я смотрю на Илая в надежде, что он разрешит. Когда он кивает, я забираюсь на постель рядом с Зарой. Она нежно гладит меня по спине.
— Тебе очень больно? — спрашиваю я её.
Она качает головой.
— Нет, у меня отличные лекарства. Здесь замечательные врачи. Они следят за тем, чтобы мне не было больно. А как ты?
— Запястье всё еще ноет. Врач сказал, что через пару недель станет лучше. Мне вводили лекарство через иглу в тыльную сторону ладони. Это называлось «капельница».
Илай гладит Зару по ноге и говорит:
— Карли, расскажи Заре о виде из твоей комнаты.
Я рассказала Заре о птицах, которых видела в небе над облаками и о том, как солнце светило в моё окно по утрам и согревало лицо своим ярким белым светом. Потом я рассказала ей о еде и о том, что ничего не ела, потому что от неё меня мутило и кружилась голова.
Я провела много времени, разговаривая с Зарой, а когда Илай вышел из палаты, чтобы прогуляться, она сказала, что должна сообщить мне что-то важное. Я слушаю очень внимательно. Я люблю её голос — он приносит чувство покоя, которого я никогда раньше не знала.
— Карли, когда ты приедешь в Рокберн-Гроув, тебе дадут новое имя. Оно защитит тебя и поможет начать новую жизнь. Жизнь, в которой ты сможешь быть счастливой. Ты сможешь выходить на улицу и даже сможешь завести друзей.
Я сглатываю комок, образовавшийся в горле.
— А что, если я забуду свое имя?
— Ну, ты можешь сама выбрать имя. Любое, какое захочешь. То, которое ты никогда-никогда не забудешь.
— Зара, — говорю я. — Я хочу, чтобы моим новым именем было Зара.
Она улыбается и из её глаза скатывается слеза.
— Карли, ты прекрасная девочка, и обещаю тебе: совсем скоро я навещу тебя в Рокберн-Гроув. Когда этот день настанет, я надеюсь увидеть тебя улыбающейся и счастливой.
Я наклоняюсь к Заре и обнимаю её за шею одной рукой. Я зажмуриваюсь, запечатлевая этот момент в памяти. Я не хочу ничего забывать. Ни запах духов Зары, ни её мягкие тёмные волосы, ни её глубокие карие глаза. Я впитываю всё это, пока я рыдаю, уткнувшись в её шею, а Зара гладит меня по спине и обещает навестить, как только сможет.
— Зара, а что если никто не захочет со мной дружить? Я не знаю, как… — Я крепко закрываю глаза и плачу в её плечо, пока она гладит меня по волосам.
— Люди, которых ты встретишь — самые замечательные из всех, кого я знала. Они помогут тебе найти друзей. Они научат тебя разговаривать с другими мальчиками и девочками. У тебя будет прекрасная жизнь, Карли.
— И ты придешь навестить меня… когда-нибудь?
— Да, — заверяет она меня.
Когда приходит время прощаться с Зарой, я плачу сильнее, чем когда-либо в жизни. Я бы хотела остаться с ней навсегда, но она напоминает мне, что я должна ехать в этот новый город под названием Рокберн-Гроув, где я буду в безопасности и где отец никогда меня не найдёт.
Моё сердце разбито. Я не знаю, срастутся ли когда-нибудь его осколки и когда это произойдёт. Я знаю только одно — я потеряна. Здесь для меня больше ничего не осталось.
Мне снился сон не так давно,
Что жизнь моя подходит к краю.
Теперь «прощай» сказать пришло оно,
Друзей навеки я теряю.