Любовь потеряла свой путь

Он подтаскивает стул и садится напротив, пока я пытаюсь отдышаться.

Я медленно выдыхаю и поднимаю голову: он снова пристально смотрит на меня. Если бы я не знала жизни, то подумала бы, что он выглядит… печальным. Но я никогда не умела читать по лицам — за исключением отцовского. Я всегда знаю, о чем он думает.

Илай идет к раковине и возвращается со стаканом воды, который я быстро выпиваю. Он снова протягивает мне капкейк. Но я качаю головой:

— Я не голодна.

— Как давно ты ела?

Я подавляю ком в горле:

— Двадцать четыре с половиной часа назад.

Он вздыхает:

— Ничего страшного. Сначала поговорим. А потом накормим твой животик.

Тревога разрывает грудь. Я помню о правилах и стараюсь их не нарушать. Чем старше я становилась, тем суровее были наказания. Руки сменились ремнями, плетями, а теперь и цепями.

— Мне нельзя разговаривать, — напоминаю ему.

Он пожимает плечами, будто это пустяк:

— Я об этом не упомяну, потому и тебе не нужно.

Хочется ему верить, но ещё в детстве я усвоила, что мужчины лгут. Особенно те, что приходили в наш дом и говорили, что не причинят боли.

— Ты мне ещё не доверяешь. Всё нормально, я понимаю.

Я тяжело сглатываю. Мне так хочется кому-то доверять. И пока что Илай совсем не такой, как остальные. Он даже не просил раздеться и не пялился так, будто хочет моё тело.

— Я не знаю, как… доверять кому-то, — признаюсь я. Может, попробовать. Хотя бы в этот раз.

— Это понятно, — Илай проводит руками по лицу, затем скрещивает их на груди. — Ладно, я буду задавать вопросы, а ты просто кивай или качай головой.

Я киваю. Я готова на что угодно, лишь бы потянуть время и избежать спальни — или любого другого места, где мне придётся заниматься сексом.

— Ты нечасто видишь солнце, верно?

Качаю головой.

— Ты когда-нибудь ходила в школу?

Снова качаю головой.

— Твоей мамы нет?

Слезы застилают глаза и стекают по щекам к подбородку. Я киваю. Илай чешет тёмную щетину на подбородке.

— И твой отец продает тебя… — он запинается. — Для секса.

Я киваю.

— Когда это началось? — спрашивает он. Я опускаю взгляд и сцепляю пальцы на коленях. — В шестнадцать?

Качаю головой.

— Раньше?

Киваю.

Он приглушенно ругается сквозь зубы:

— Блять…

— Пятнадцать?

Качаю головой.

— Двенадцать?

Я закусываю губу, гадая, не ловушка ли это. Расскажет ли он всё отцу? Если солгу — накажут. Если скажу правду — тоже. Илай переходит на шепот:

— Ещё раньше?

Я едва заметно киваю.

Страх берет верх и слова вырываются сами собой:

— Пожалуйста, не рассказывай. Пожалуйста, я сделаю всё, что захочешь. Только не говори ему.

Я закрываю лицо руками и рыдаю, в ужасе от мысли, что меня вернут домой и накажут. Хотя отец извинялся и обещал больше не использовать цепь, страх никуда не делся. Всё возможно.

Тяжёлые шаги Илая гремят по блестящему деревянному полу хижины. Когда входная дверь хлопает, я вздрагиваю всем телом. Сквозь слезы слышу его голос. И в окно вижу, что он говорит по мобильному. Он звонит отцу.

Мне нужно бежать.

Я встаю, готовая сорваться с места, но замираю. Словно приросла к полу, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Взгляд падает на капкейк, оставшийся на столе. В животе урчит. Не раздумывая, я хватаю его, запихиваю мягкое сладкое пирожное в рот и жую так быстро, как только могу.

Входит Илай и убирает телефон в карман. Перестаю жевать. Щеки набиты вкусным ванильным кремом и я не знаю: проглотить всё разом или выплюнуть и умолять не наказывать меня.

— Значит, ты всё-таки была голодна.

Прикрываю рот обеими руками и проглатываю остатки.

— Давай прогуляемся, — говорит Илай.

Я иду за ним из дома, огибая хижину мимо черного фургона. Он шагает по тропинке, протоптанной в траве. Она каменистая, но идти легко. Свежий воздух наполняет ноздри и я делаю глубокие вдохи, позволяя лёгким впитать его целиком.

Илай замедляет шаг, пока я не равняюсь с ним, и мы продолжаем путь бок о бок.

— Сколько лет твоей сестре?

— Кэти двенадцать.

— И с ней делают то же самое, что с тобой?

— Не часто. Ее используют дома… в игровой комнате, или со… или со мной.

Когда Илай смотрит на меня, я опускаю голову.

— Ты когда-нибудь видела лес, Карли?

Звук моего имени из его уст — словно пощёчина. Мне хочется закричать, чтобы он никогда больше его не произносил, но я подавляю боль.

— Не по-настоящему. Меня возили только по домам или отелям. После этого — сразу домой, в мою комнату или в подвал, если нужно было больше тренировок. Если только отец не решал тренировать меня в своей спальне.

Я сама не замечаю, как из меня потоком льются слова. Илай не перебивает.

— Иногда мне разрешают посидеть на заднем дворе и почитать. А иногда отец позволяет поговорить с Кэти или посмотреть с ней кино. — Я вздыхаю, думая о сестре. — Вы ведь не скажете ему, что я рассказала?

— Нет. Я вообще ничего не буду ему рассказывать. — Он протягивает руку. — Впереди водопад, я думаю, тебе понравится.

Я с трудом выдавливаю вопрос:

— Почему у нас еще не было…

— Секса? — спрашивает Илай.

Я киваю.

— Я не собираюсь спать с тобой. Ты ребенок.

Я замираю как вкопанная. Отец будет в ярости.

— Но… но… но вы же заплатили. Он… он накажет меня. — Я падаю на колени и плачу в ладони. — Он причинит боль Кэти.

Илай опускается передо мной и кладёт руку на плечо. Когда я вздрагиваю, он убирает её.

— Я со всем разберусь. — Он встаёт. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Тебе не придётся делать ничего, чего ты не хочешь.

Я тру лоб.

— Я не понимаю.

— Позже я всё объясню, хорошо?

Чувство облегчения накатывает на меня, хотя оно и пропитано страхом. Илай заплатил за меня. Заплатил за секс, а теперь не хочет его. Что если я недостаточно хороша? Что если он скажет, что я отказалась? Что если он перепродаст меня кому-то другому? В последний раз, когда такое случилось, отец был так зол, что забил того человека до смерти, засунул тело в чемодан с камнями и скинул с моста по дороге домой. Это был не первый раз, когда я видела, как отец убивает и я была уверена, что не последний. Он сделает всё, чтобы оставить меня при себе.

Я тихо вздыхаю. Я ничего не могу поделать, поэтому молча следую за Илаем по извилистой тропе.