Страница 23 из 195
Конечно, я повинуюсь. Это не первый раз, когда мне хочется умереть. И не последний.
Я обхватываю себя руками и скрещиваю лодыжки в ожидании. На часах на приборной панели — 10:36. Кэти уже должна была проснуться, а через двадцать минут она поймёт, что меня нет. Если начнётся истерика, отец даст ей таблетки, чтобы она уснула. В глубоком сне она будет в безопасности.
Илай выходит из дома и направляется к фургону. Открывает боковую дверь и протягивает руку. Какое-то время просто сижу, скованная страхом и тревогой.
— Давай, выходи. — В его голосе ни капли гнева или властности.
Сцепив руки, я переползаю по широкому кожаному сиденью и выбираюсь наружу. Затем щурюсь от солнца и поднимаю голову, подставляя лицо теплу. Я вдыхаю свежий, чистый воздух и на краткий, мимолётный миг меня захлёстывает счастье — напоминание о том, что я всё ещё жива.
Радость быстро угасает, стоит лишь вспомнить, зачем я здесь. Илай берет меня за руку. Я инстинктивно отстраняюсь и скрещиваю руки на груди. Я затем опускаю голову, понимая: у него есть разрешение на что угодно, включая наказание.
Его палец касается подбородка и в животе всё завязывается узлом. Я ненавижу прикосновения. Они приносят неописуемую боль, к которой невозможно привыкнуть. Обжигающий жар растекается по венам, заставляя сердце бешено колотиться. Я замираю, пока он приподнимает голову и заглядывает в глаза.
— Голодна? — спрашивает он.
Какой странный. Почему его вообще это волнует?
Мне хочется проигнорировать вопрос, но в последний раз я нормально ела больше суток назад. Я умираю от голода. Перед каждым просмотром или передачей клиенту отец ограничивает меня в еде, чтобы живот был идеально плоским. Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле, поэтому просто киваю и иду за Илаем в хижину.
Внутри в открытом камине пылает огонь. Оранжевое пламя и струйки дыма уходят в дымоход. На стене над каминной полкой висит картина: человек сидит на поваленном дереве, подперев голову рукой. Перед ним — костёр, от которого над тёмным поленом поднимаются серые кольца дыма. «
Неудачник
». Я помню эту картину по одной из книг. Унылые цвета, так похожие на те, что за окном хижины, куда меня привез Илай. Оттенки зелёного, коричневого и охры, мастерски нанесённые на холст художником Фредериком Мак-Каббином. Интересно, чувствовал ли он себя таким же подавленным, как человек на картине? Таким же, как я.
С тяжёлым вздохом я подхожу ближе и наклоняюсь, глядя на пляшущие языки пламени. Но когда лицо обдаёт жаром, я отступаю и тру щеки.
— Никогда раньше не видела костра? — спрашивает Илай.
— Один раз, — шепчу я, вспоминая тепло огня, который отец развёл в стальной бочке на заднем дворе.
Я сидела, закутавшись в флисовое одеяло, пока он набивал бочку свёрнутыми полотенцами и старой одеждой. С каждой новой охапкой пламя гасло, но тут же вспыхивало вновь вместе с клубами густого серого дыма. От этого запаха слезились глаза и пересыхало в горле. Мне казалось, что так пахнет смерть.
Клянусь, этот запах до сих пор жжёт мне ноздри, стоит только вспомнить.
Карли
5 лет
Ночь. Папа говорит, что сегодня на улице будет особенный костер. Велит взять одеялко и куртку. Я такая счастливая, что бегу в комнату и сама надеваю куртку, а одеялко сворачиваю в большой комок.
Прежде чем выйти, я бегу в мамину спальню, чтобы рассказать ей про костёр, но её там нет. Наверное, она снова ушла в магазин.
На улице папа говорит, что я могу посидеть у него на коленях. Показывает, как нанизать розовую зефиру на длинную палочку. Потом учит держать её над костром — оранжевым, красным и дымным. Огонь пахнет противно, но папа говорит, что скоро запах пройдёт. В костре лежат штуки, похожие на мамину одежду и большие полотенца из ванной.
Папа накидывает мне одеялко на плечи и кладёт руки на ноги. Смотрю, как огонь заглатывает вещи, словно затягивает их в чёрную дыру. Маленькие чёрные хлопья взмывают в воздух и улетают в небо.
— А где мама? — спрашиваю я.
— Она уехала на время. Папа защитит тебя, малышка.
Папа гладит меня по ногам и целует в макушку, а потом говорит, что можно съесть зефирку.
Она такая липкая, вкусная и тягучая, что я смеюсь. Когда я смеюсь, папа щекочет мне ноги и животик под платьем и говорит, какая я хорошая девочка.
И хотя мне становится капельку тошно, я всё равно люблю папочку.
Илай указывает на деревянный стул у небольшого кухонного стола, накрытого симпатичной полосатой скатертью. Я сажусь, всё ещё обхватив себя руками, и осматриваю комнату.
Всё кругом чистое и прибранное. На диванах, которые видно из кухни, наброшены пушистые белые пледы; на сиденьях разбросаны большие синие и зелёные подушки. Этот дом… или хижина… совсем не похож на места, где мне доводилось бывать раньше. На столе и полу нет пивных бутылок. Нет шприцев и пакетиков с таблетками. Кажется, это какое-то особенное, тайное место, скрытое от ужасной реальности настоящего мира.
Я слежу взглядом за Илаем, пока он пересекает деревянный пол и достаёт из кладовой поднос с шестью капкейками. Каждый украшен завитком густого белого крема. Я думаю о сестре — как бы ей понравилось их увидеть, как бы загорелись ее глаза и задрожали от волнения руки…
— Ты не особо разговорчива, да? — спрашивает Илай.
Я качаю головой:
— Мне не положено говорить. Я здесь для того, чтобы слушать и делать то, что велят.
Он садится на стул напротив и придвигает поднос ближе, взяв один капкейк себе. Он откусывает и на его верхней губе остается слой глазури. Илай определённо не похож на других мужчин. Темно-карие глаза, мужественные черты лица, щетина на челюсти — он напоминает человека из газеты, которую когда-то приносили к нам домой. Это был актёр из фильма «Росомаха», у него из рук выходили длинные острые когти. Я спросила отца, можно ли мне посмотреть этот фильм, но он разозлился и выбросил газету в урну.
— Давай, угощайся. Пока ты здесь, можешь говорить сколько захочешь. — Илай откидывается на спинку стула, наблюдая за мной.
С трудом сглатываю и нерешительно тянусь к капкейку. Сначала я подношу его к самому носу, вдыхая сладкий сливочно-ванильный аромат. Затем делаю крошечный укус, но горло сжимается и я начинаю задыхаться. Я кашляю, отчаянно хватаясь за шею.
Когда Илай встаёт и подходит, я впадаю в панику и цепенею. Он не отстраняется, а хлопает по спине, потирая её медленными, успокаивающими круговыми движениями.
— Всё хорошо, просто дыши.