Страница 20 из 195
— Не смей двигаться!
— Нет, нет, отпусти! Пожалуйста, не трогай ее! — кричит Кэти.
Отец бросается к двери и высовывается в коридор.
— Тристан! — гремит его голос.
Кэти вскакивает на колени и ползёт по ковру в другой конец комнаты, забиваясь в щель между комодом и бледно-розовой стеной. Обхватив колени руками и опустив голову, она раскачивается из стороны в сторону.
— Нет, нет, нет. Не отдавай меня ему, — повторяет она снова и снова.
Когда отец снова подходит, я забиваюсь вглубь кровати.
— Я сделаю всё, что хочешь, только не трогай ее, пожалуйста.
Мне давно пора принять, что просить бесполезно, но потребность защитить сестру сильнее страха перед наказанием.
К моменту появления Тристана Кэти уже бьётся головой о стену с криком:
— Только не Тристан! Только не Тристан!
Брат смеётся, хватает ее за руку и рывком поднимает на ноги.
— Пошли, маленькая шлюшка, повеселимся.
На губах играет зловещая улыбка, но остальное лицо остаётся неподвижным. Пустой взгляд и глубокие тёмные глаза. Кэти пытается вырваться, бьётся и кричит, но он легко справляется с ней и вытаскивает за дверь, с грохотом захлопывая её за собой.
Я спускаю ноги с кровати и опускаюсь на колени. Отец наклоняется, хватает меня за волосы и заставляет встать. Лицо — в считанных дюймах от его, пальцы ног едва касаются пола. От него несёт табаком и пивом; с каждым судорожным вдохом я подавляю рвотный рефлекс.
Он поднимает меня ещё выше, пока пол окончательно не уходит из-под ног, а кожа на голове не натягивается от боли. Когда он позволяет мне встать, колени дрожат, но я быстро нахожу равновесие.
Он берет меня за щеку. Это ласковое прикосновение, которое, как я давно выучила, означает скорую боль.
— Ты никогда не научишься, да?
Губы кривятся в улыбке, но она никак не коснётся тьмы в его бездушных глазах.
— Прости. Это больше не повторится.
Он смеётся мне в лицо, а затем швыряет на кровать. Даже матрас не смягчает удар: спина ноет, кости ломит, а когда голова ударяется об угол стальной рамы, отчего всё перед глазами плывёт.
Одной рукой он сжимает мне горло, другой прижимает руки над головой. Прильнув губами к щеке, он шепчет:
— У папочки для тебя сюрприз, Карли.
— Пожалуйста, я всё исправлю, — умоляю я.
Он ослабляет хватку на горле и ведёт ладонью к бедру. Он сжимает его, а затем просовывает руку между ног.
— О, ты искупишь свою вину, моя драгоценная девочка.
Слезы застилают глаза, но я смаргиваю их прежде, чем он отпускает шею и велит вставать.
— Чистая?
Я киваю.
— В подвал. Голой, — приказывает он. — У нас покупатель. На этот раз ты будешь идеальной, верно?
Еще один кивок.
Он шепчет мне в ухо:
— Сегодня будешь спать со мной. Ты сделаешь папочку очень счастливым.
Без колебаний:
— Да, папочка.
***
Я стою в подвале, голая и дрожащая, ровно шестьдесят четыре минуты. В разбитое окно задувает холодный ветер; сквозь осколки стекла ловлю мимолётный отблеск солнечного света.
Боль неумолима. Это больше не физическая боль. Это эмоциональная мука, которая затягивает в бездну отчаяния. Разум потерян, он тоскует по надежде, которую я оставила давным-давно. Я безвольно качаюсь на ветру, словно хрупкий осенний лист.
Какое-то время моя жизнь была предсказуемой. Не было наказаний, не было страха, который теперь затаился глубоко в венах и гниёт под кожей. Я изо всех сил пытаюсь за что-то уцепиться — за что угодно, — но близость смерти манит. Закрывая глаза, я выдыхаю слова, которые, как мне хочется верить, кто-то услышит:
— Дай мне умереть.
На лестнице раздаются шаги, затем голоса. Я набираю воздух в лёгкие и задерживаю дыхание до тех пор, пока дверь не открывается.
Входит отец. На нем чёрный костюм, чёрная рубашка и красный галстук — наряд, в котором он принимает клиентов. Его парфюм с нотками сосны перебивает вонь пива и сигарет. Спутник отца тоже в костюме, на его толстых татуированных пальцах поблескивают золотые перстни.
Я выдыхаю так медленно и тихо, как только могу. Смотрю прямо перед собой, руки — по швам. Волосы ещё влажные, хотя вода с них больше не течёт. Тело покрыто мурашками, зубы стучат. Я поджимаю пальцы ног, чтобы избавиться от покалывания, но оцепенение не проходит. Как обычно, я терплю всё без жалоб.
Человек пальцем указывает на меня.
— Она ужасно выглядит, — ворчит он. — Вы говорили, что девчонки чистые.
Он только собирается уйти, но отец кладёт ему руку на плечо.
— Погодите, я сделаю скидку. Назовите свою цену, — говорит отец, после чего велит мне повернуться на месте.
Снова повернувшись к ним лицом, я сцепляю руки за спиной под жадным взглядом мужчины. Он обходит меня кругом, наклоняясь и потирая подбородок.
— Сколько тебе лет?
Я поднимаю голову:
— Семнадцать.
— Сколько у тебя было любовников? — он хмурится.
Краем глаза ловлю взгляд отца.
Любовников
. Вот как он их называет. Я уже достаточно взрослая, чтобы понимать: это просто грязные типы, покупающие девочек — детей, — чтобы использовать их до тех пор, пока не станет скучно или не закончатся деньги.
Я сглатываю ком в горле, по спине пробегает дрожь.
— Тридцать семь.
Никакой реакции. Обычно они улыбаются или хотя бы кивают отцу, будто он какой-то герой на пьедестале. Пятьдесят семь раз я стояла на этом самом месте. Сердце колотится так сильно, что, кажется, ребра вот-вот треснут и оно взорвётся, забрызгав стены подвала сотней оттенков красного.
Двадцать мужчин отказались. Первый был, когда мне исполнилось тринадцать. В тот день с разницей в час пришли двое. Второй же меня купил.
Карли
13 лет
Мужчина обходит меня кругом ровно шестьдесят восемь секунд, прежде чем остановиться и повернуться к отцу. Он качает головой.
— Она слишком крупная. Можно мне ту, что поменьше?
Отец почёсывает отросшую бороду и отвечает:
— Она идеальна. Младшая ещё недостаточно опытна. Сделаю скидку. Сорок в этот раз.
Мужчина снова поворачивается ко мне.
Я в
тягиваю живот, чтобы он казался плоским и гладким. Он наклоняет голову набок и вздыхает:
— Мне нравятся те, что поменьше.
За его спиной глаза отца сужаются от ярости. Он ненавидит отказы. Ненавидит, когда мужчины не принимают его условия. Он ненавидит их, а накажут меня. Быть «слишком крупной» — худшее из худшего. Значит, еду снова ограничат, чтобы я не набирала вес.