Страница 18 из 195
Мамочка сидит на стуле. Папа связывает ей руки, хотя она говорит «нет» и обещает, что больше не будет меня забирать. Я не знаю, что они делают, поэтому спрашиваю брата, но он со мной не разговаривает. Он стоит ровно и прямо, вытянув руки по швам — как солдат, которого я видела в одной из своих книг.
— Раз! — кричит папа. Удар его длинного чёрного ремня обрушивается на мамины ноги. Должно быть, она вела себя очень плохо, раз папа снова взял ремень.
Я сижу на маленьком круглом коврике, который купила мне мама. На нем нарисовано солнышко с большой улыбкой. Папа даёт мне попить сока и говорит маме много-много всего. От его голоса у меня кружится голова — так же, как когда он даёт мне специальные синие леденцы. Я закрываю глаза и представляю, что лечу в большом синем небе.
Голос отца становится громче.
— Четыре. Ещё не сдаёшься, крошка Карли?
Должно быть, он понимает, что его наказания больше не могут меня сломить. Внутри не осталось ничего, что можно было бы разрушить. Физическая боль исчезнет. Я напоминаю себе, что это ещё ничего... пока что. Последний удар — всегда самый страшный.
— Не... — я не могу вытолкнуть слова. Когда кнут рассекает кожу на спине, я прикусываю мягкую плоть внутри рта, пока кровь не покрывает язык тошнотворной металлической плёнкой.
Его шаги меряют пол, прежде чем он тяжело вздыхает.
— Пять.
Появляется звон цепей, волочащихся по бетону.
— Этот, последний, будет больно.
Я глубоко вдыхаю через нос, пытаясь собраться. Ладони плоско лежат на бедрах. Белый круг на стене передо мной расплывается в сплошную массу — пульсирующий шар света посреди тьмы, в которой я заперта.
Мама когда-то говорила, что в моем сердце живут ангелы.
«Карли, милая, ты помнишь, что я говорила тебе про твоё сердце?»
«Да, мамочка. Ты сказала, что в моем сердце ангелы и они будут всегда оберегать меня».
Какой же глупой я была, раз верила, что это правда. Сердце, что бьётся в моей груди, пусто — это чёрная бездна, где когда-то жила любовь.
Накатывает сонливость. Я запредельно устала; устала так, что глаза горят, но я не могу их закрыть.
На этот раз нет щелчка кнута. Нет свиста рассекаемого воздуха. На этот раз раздаётся лязгающий грохот цепи, прежде чем она врезается в мою спину, выбивая дух и вынуждая захлебнуться воздухом, который с силой выталкивается из лёгких.
Холодная сталь встречается с нежной, тонкой плотью.
Хруст.
Сломанные кости?
Моя голова дёргается вперёд. Лоб врезается в белый круг, который теперь забрызган густыми каплями тёмно-красной крови. Пот течёт в глаза. Густой, горячий, жгучий. Нет. Это не пот, я понимаю это слишком поздно. Это кровь.
Длинные тонкие ручейки крови.
Карли
5 лет
— Просыпайся, Карли, — говорит мне папа.
Когда я открываю глаза, всё, что я вижу — это неаккуратные красные линии повсюду. На полу — длинные красные линии с кучей брызг, разлетающихся в разные стороны. На стене ещё больше длинных красных линий. На папиных штанах так много этих неаккуратных линий, что они слились в одно большое липкое красное пятно. Я моргаю, а когда смотрю снова, вижу на полу большую красную лужу.
Когда моя маленькая сестрёнка, Кэти, начинает плакать, папа велит мне пойти и заставить её замолчать. Я встаю и смотрю на красную лужу, пытаясь понять, смогу ли я её обойти.
— Иди! — кричит папа так громко, что я чувствую, как в моих трусиках становится немножко мокро. Это всегда злит его, поэтому я храню это в большом секрете.
Я бегу к кроватке Кэти, но поскальзываюсь в красной луже и она пачкает мне руки и лицо. Она пахнет противно, от этого в животике и в горле снова становится нехорошо, а потом всё это вырывается изо рта, но папа не ведёт меня в ванную.
Он снова кричит и указывает на кроватку:
— Заткни этого ребенка, живо!
Ноги скользят в красной луже,
отчего
я не могу стоять. Вместо этого я ползу к кроватке так быстро, как только могу.
Я глажу Кэти по животику и шепчу, чтобы она вела себя очень тихо, а то папа накажет ее ремнём. Теперь на Кэти тоже красные пятна, а мои руки все красные и липкие. Теперь мне понадобится еще одна ванна. Я
пытаюсь пос
чита
ть
на пальчиках, сколько раз я сегодня мылась.
Раз, два, три...
Надеюсь, мамочка сможет убрать весь этот красный беспорядок до того, как папа снова разозлится.
— Просыпайся, Карли.
— Папа?
— Приведи себя в порядок, — его голос мёртв.
В нем нет ни чувств, ни тревоги.
Неужели он больше не любит меня?
Шаги.
Лязг цепей.
Дверь захлопывается. Он ушел.
Шок берет верх, остаётся только оцепенение. Боль, которую я чувствовала мгновения назад, рассеялась. Моё тело, опустошённое и изнурённое, валится на бетон. Когда голова касается земли, глаза наконец закрываются и меня пронзает осознание.
Я — ничто.
Я — никто.
Меня больше нет.
И, словно дождь, что льёт с небес опять,
Мой мир неумолимо рухнул ниц.
И слёз своих мне снова не сдержать,
Они бегут с опущенных ресниц.