Страница 17 из 195
— Раз, — спокойно произносит он и кнут рассекает воздух.
Когда он встречается с моей спиной, капли пота выступают вдоль линии роста волос. Я морщусь, пока солёные капельки застывают на веках. Они напоминают мне о нежных поцелуях, которые оставляли на моем лице мягкие, бледно-розовые губы мамы. Когда-то она была моей тихой пристанью. Моей защитницей.
А потом ее не стало.
Готовясь к следующему удару, я закрываю глаза и представляю, что снова в маминых объятиях. Но память никогда не работает так, как хочется: вместо этого меня швыряет в момент, который я никогда не забуду. Мне пять лет. Мама плачет.
Карли
5 лет
Когда мамочка плачет, у меня в животике всё переворачивается от боли. Иногда она поднимается к самому горлу, а иногда — вырывается прямо изо рта. Мне это не нравится, потому что тогда папа очень сердится. Он снимает с меня всю одежду и сажает в холодную-прехолодную воду в белой ванне.
Мамочке это не нравится. Она стоит за дверью ванной, стучит в неё и кричит папе, чтобы он перестал меня трогать.
Папа не перестает.
Папа говорит, что маленькие девочки должны быть чистыми. Всегда.
Папа говорит, что маленькие девочки должны молчать. Всегда.
Папа говорит, что он должен смыть всю грязь, чтобы я была чистой и красивой.
Я хочу, чтобы он был доволен, поэтому всегда делаю то, что мне велят. Даже когда его руки делают мне больно, я стараюсь быть храброй.
Когда папа заканчивает мыть всё моё тело и проверяет, совсем ли я чистая между ножек, он вынимает меня из ванны и закутывает в большое пушистое полотенце. Он целует меня по-особенному — в животик, в ножки, везде — и говорит, что любит меня больше всех. Вот почему он так часто меня моет.
Пока папа на улице с моим братом Тристаном, я ем завтрак и смотрю, как мамочка моет посуду. Она подходит к холодильнику, достает большую бутылку молока и выливает всё в раковину.
— Мамочка, почему ты выливаешь молоко? — спрашиваю я.
Мама поворачивается и говорит, что молоко испортилось, а значит, его нужно выбросить. Но когда я говорю, что у меня в миске тоже молоко, она отвечает, что моё — хорошее.
Когда папа и Тристан возвращаются в дом, мамочка говорит, что нам нужно поехать в большой магазин за новым молоком. Она говорит папе, что я была послушной девочкой и она хочет взять меня с собой. Я не говорю папе, что молоко испортилось, потому что это может его разозлить. Я не люблю, когда он злится.
Папа гладит меня по голове, а потом наклоняется и целует в щеку. Когда он просит меня обняться, я запрыгиваю на стул и обхватываю его шею руками, чтобы прижаться крепко-крепко. У папы всегда самые лучшие объятия, но иногда, когда он кладёт руки мне на попку, чтобы подержать, в животике снова всё переворачивается и подступает тошнота.
Папа говорит с мамой своим «немножко сердитым» голосом:
— У тебя есть один час.
— Мамочка, можно мне тоже? — спрашивает Тристан.
— Нет, милый, ты оставайся здесь. Помнишь, магазины — это для девочек
?
— А Кэти поедет с нами? — спрашиваю я.
Мама качает головой и говорит, что о Кэти позаботится папа. Я волнуюсь, что Кэти может заплакать и разозлить папу, но мне нельзя спорить, поэтому я молчу, как хорошая девочка.
Папа сажает меня обратно на стул и снова уходит на улицу к Тристану, а мамочка берет сумку и мою куртку.
Жаль, что младшей сестрёнки нет рядом, но в машине мне нравится. Солнце большое и белое, от него мне становится тепло.
Мамочка едет быстро. Она говорит, что тот магазин закрыт и нам нужно поскорее ехать в другой, очень-очень далеко. Потом она включает музыку,
а
я подпеваю своим любимым песенкам со счётом.
До далёкого магазина ехать долго
и мои глаза сами собой закрываются. Когда мамочка говорит, что собирается позвонить тете Дайан и я могу вздремнуть, я не открываю глаз и стараюсь уснуть.
Я слышу, как мама говорит по телефону. Она называет время и дни, и какое-то имя мальчика — Мартин. И ещё много всего о том, что папа плохой. От некоторых слов у меня болит животик — например, когда она говорит, что убьёт папу.
Я не хочу, чтобы моего папу убили.
Я люблю его.
Рычание отца возвращает меня в подвал.
— Папочке не пришлось бы наказывать тебя, будь ты аккуратнее.
Я открываю рот, чтобы ответить, но передумываю, когда наши взгляды встречаются. Что-то в нем изменилось. В глубине его глаз притаилась тьма, которая приводит меня в ужас.
За голосом отца следует еще один удар кнута.
— Два.
Его спокойное лицо искажается фальшивой, насквозь лживой улыбкой. Страх пробирает до костей. Я моргаю. Раз. Другой. Пот жжёт глаза — солёный и едкий. Боль не осознаётся до тех пор, пока он не проводит пальцами по моей спине.
— Моя сладкая, сладкая маленькая девочка. Когда же ты научишься?
Я сглатываю ком в горле.
— Прости.
Приглушённый смех.
— Три.
Щелчок кнута посылает по телу обжигающую ударную волну боли. Колени — уже содранные и окровавленные — вдавливаются в бетон, словно когтистые лапы впиваются в плоть, раздирая меня на части изнутри. Я проигрываю битву между жизнью и неминуемой смертью. Исчезаю. Тело сотрясает дрожь. Руки трясутся, но я не смею пошевелиться.
Разум выходит из-под контроля, вытесняя физическую боль новыми непрошеными воспоминаниями.
Карли
5 лет
Я вижу папу. Он очень злой. Лицо у него красное и морщинистое, а глаза прищурены. Он говорит много плохих слов и кричит на мамочку. Потом он бьёт маму по лицу и велит ей идти в дом. Когда она уходит, он открывает дверь машины, достаёт меня из кресла и несёт внутрь.
Папа сказал, что я останусь с ним навсегда и это делает меня счастливой.
В спальне мамочка всё еще плачет и мне в животике становится нехорошо. Я глотаю слюну — сильно-сильно, чтобы это прошло. В спальню заходит брат и даёт папе длинную коричневую верёвку.
Папа улыбается. Папа всегда улыбается брату, даже когда тот не ходит в ванну. Папа никогда не улыбается моей младшей сестрёнке.
Он говорит, что она слишком шумная, потому что много плачет, как мама. Мама говорила мне, что Кэти плачет, потому что она ещё совсем маленькая и не умеет говорить. Мне пять лет, я говорить умею, поэтому и не плачу всё время.