Страница 16 из 195
ГЛАВА 2
Окровавленное сердце
КАРЛИ
16 апреля
Сорок восемь дней. Именно столько я продержалась без наказаний. Это рекорд. Сегодня всё идёт наперекосяк. Утром я уронила кофейник: обжигающая жидкость разлилась по белой плитке, а осколки стекла разлетелись прямо у ног отца.
Часом позже поскользнулась в душе и ударилась головой. Одного этого хватило, чтобы настроение отца окончательно испортилось. Лицо всегда должно быть безупречным. Немногие захотят платить за «испорченный товар», особенно по той цене, что он установил.
В довершение всего, Кэти снова заболела. Последние семь дней каждую ночь я отмывала её постель от рвоты, пока сестра со слезами пыталась снова уснуть. Она слабела с каждым днём. Кости теперь явственно проступают сквозь бледную, измождённую плоть.
Отец сказал, что вызвал Джеффа — нашего врача, — но тот до сих пор не явился. Значит, нужно ухаживать за Кэти и при этом следить, чтобы не заразиться самой.
Когда несу очередную охапку грязного белья в прачечную, из спальни выходит Тристан в одних боксерах. Я замираю на месте, бросив взгляд в его комнату: там одеяла обвивают голые ноги темноволосой девушки.
Тристан проводит рукой по волосам, принюхивается, а затем с брезгливостью смотрит на корзину в руках.
— Фу, она всё ещё болеет.
— Кто это? — шепчу я, кивая в сторону его комнаты.
— Мари. Хочешь поздороваться?
Я качаю головой и пытаюсь обойти Тристана, чтобы идти дальше по коридору, но он упирается рукой в стену, преграждая путь. Затем наклоняется и шепчет мне прямо в ухо:
— Сегодня вечером я зайду к тебе. Позаботься, чтобы была чистой.
Сердце пускается вскачь; хватка на корзине слабеет и я с трудом проглатываю ком в горле. Я пытаюсь сказать «нет», но с губ не слетает ни звука.
Тристан вскидывает бровь, затем отступает и жестом пропускает меня.
— Вечером, — бросает он вслед, пока я бегу в прачечную и захлопываю за собой дверь.
Прижавшись к ней спиной, я оседаю на пол и даю волю слезам.
Я больше так не хочу.
Прошлой ночью мне приснилось, что Кэти умерла. Это должно было принести боль и печаль, но во сне я чувствовала лишь всепоглощающее облегчение и вкус свободы, какой прежде не знала. Когда я проснулась, отчаяние обрушилось на грудь свинцовой тяжестью. Чувство вины до сих пор сворачивается в животе болезненным напоминанием о сне, который мне иногда хочется воплотить в реальность.
Если бы Кэти не стало, я смогла бы бежать. Или хотя бы попытаться. Пока она здесь, об этом не может быть и речи, в каком бы отчаянии я ни находилась.
Свобода — далекий мираж. Неосязаемый, недостижимый. Она настолько вне досягаемости, что в обычные дни я о ней даже не думаю.
Взяв себя в руки, я закидываю грязные вещи в стиральную машину и возвращаюсь на кухню. Там за столом с отцом уже сидит Джефф.
Я сцепляю руки за спиной, когда отец кивает в мою сторону:
— Подойди, обними Джеффа, деточка.
Выдавив натянутую улыбку, подхожу к нему. Его чёрные волосы стянуты сзади в низкий густой хвост, а аккуратно подстриженная борода почти касается груди. Он огромный человек. Не жирный, но мускулистый. Джефф дружит с отцом ещё с тех пор, как меня не было на свете. Папа рассказывал, что они вместе учились в школе и всегда были как братья.
Когда Джефф хлопает себя по коленям, я сглатываю и сажусь. Он обхватывает мою талию и целует в щеку.
— Как ты, милая? Надеюсь, не разболелась. Ты у меня записана на понедельник, — он вскидывает бровь и ведёт ладонью вверх к моей груди.
Отец кивает, разрешая говорить.
— Я в порядке, спасибо, Джефф. Я здорова.
Он поглаживает мои бедра и продолжает:
— А что там с твоей сестрицей? Чертов ребёнок вечно хворает.
— Кэти рвёт. Уже несколько дней жар, она ничего не ест и не пьёт. Ты сможешь ей помочь?
— Джефф её подлатает, верно, дружище? — вставляет отец.
— Ага, точно. Подлатаю, — Джефф отводит мои волосы в сторону и прижимается губами к шее, от чего по спине пробегает дрожь отвращения. — Что с головой, милая? Снова не слушалась папочку?
Отец вскидывает бровь, прежде чем приказать мне достать ещё пива из холодильника.
— Поскользнулась в душе, — он трёт подбородок, а затем скрещивает руки на груди. — К тому же сегодня вечером придёт гребаный покупатель.
— Карли, детка, тебе надо быть осторожнее. Нельзя, чтобы твое личико пострадало, так ведь? — говорит Джефф.
— Нет, Джефф. Прости, отец, — отвечаю я, подавая им бутылки.
Приготовив для них поднос с едой и убедившись, что в холодильнике достаточно пива, я получила разрешение уйти в свою комнату.
По пути решаю зайти к Кэти. Я медленно толкаю дверь и заглядываю внутрь. Она свернулась калачиком поверх одеяла и крепко спит. Я сажусь на край кровати и глажу её по волосам — они влажные, но она уже не кажется такой горячей, как раньше. Наклонившись, целую её в лоб и шепчу:
— Я люблю тебя, Мармеладка.
Она шевелится и, моргая, поворачивается ко мне.
— Животик всё ещё болит, — плачет она. — Тень хочет, чтобы я ушла отсюда сейчас же.
— Тсс... всё будет хорошо, — я раскрываю ладонь и подношу к её губам сухое печенье, украденное на кухне, умоляя откусить кусочек. Когда она соглашается, я уговариваю её доесть остальное, а затем протираю ей лоб влажной тканью. — Пришёл Джефф, он даст тебе лекарство. Нужно быть храброй.
Она коротко кивает. Глаза закрываются и Кэти начинает что-то бессвязно бормотать. Поцеловав её напоследок, я выхожу из комнаты и прикрываю дверь.
17 апреля
3:00 ночи
Я стою на коленях в подвале, а отец в ярости. Покупатель отказался от меня: он с отвращением посмотрел на шишку размером с яйцо у меня на лбу и ушел, не проронив ни слова. Раньше мне удавалось умилостивить отца обычным поцелуем в щеку и обещанием исполнять каждое его желание. Но в последнее время он стал более жестоким и злым; теперь кнут или ремень идут в ход чаще, чем руки.
Интересно, это потому, что я больше не маленькая девочка?
— Папочка, — шепчу я, надеясь, что он передумает и заговорит со мной.
— Закрой свой хорошенький ротик. Папочка преподаст тебе урок, — от его хриплого голоса колени начинают дрожать. Он снимает с крюка кожаный кнут и медленно обходит меня кругом.
Он нависает надо мной. Лицо искажено отвращением. Но за этим отвращением скрывается хитрая, пугающая ухмылка. Его глаза затуманены ненавистью, в них полыхает та самая ярая дикость, которую я научилась распознавать и бояться.