Страница 14 из 195
Руки дрожат, когда открываю обложку и пролистываю страницы. Перечитывать их — почти мучительное блаженство. Те моменты пришли и ушли — они никогда не повторятся, — остались лишь шрамы и воспоминания. Несмываемые чернила на страницах души, напоминающие о том, что пришлось вынести от рук отца, брата и мужчин, которых приводили в мою жизнь.
Когда музыка, доносящаяся из подвала, становится громче, я проглатываю ком в горле, скрещиваю ноги и, прижавшись спиной к стене, начинаю писать.
2 апреля
Отец был доволен мной, а я отчаянно хочу сохранить это состояние как можно дольше. В последнее время много думаю о брате. Его жизнь так разительно отличается от моей. Даже будучи близнецами, мы — полные противоположности.
У Тристана есть жизнь.
Я же едва выживаю.
Вчера я выглянула в окно спальни и увидела Тристана с двумя друзьями, Люком и Гленом. Они стояли у забора сбоку от дома, у каждого в пальцах дымилась сигарета. Обсуждали школу и домашнее задание, которое планировали списать у другого парня по имени Трой. Тристан сказал, что заплатил Трою пятьдесят долларов, чтобы тот зашел к нам после уроков.
Когда Трой пришёл и они вошли внутрь, я сидела за кухонным столом с отцом. Люк и Глен вели себя так, будто я — пустое место. Может, они верят, что если будут меня игнорировать, то им не придётся вспоминать о тех мерзких вещах, которые они творили с моим телом. Впрочем, неважно, вряд ли их это вообще волнует. Они такие же, как Тристан.
Тристан представил Троя нашему отцу и Трой, явно не знавший о строгих папиных правилах, протянул мне руку. Я сидела в молчании, пока брат отпихивал его руку, бросая, что разговаривать со мной не обязательно.
Я видела, как изменилось лицо Троя. В одну секунду он улыбался и его голубые глаза сияли. В следующую — он прикусил губу и опустил голову, прежде чем выйти из кухни вслед за братом.
Отец свирепо посмотрел на меня, но я знала, что должна делать. Нужно было его успокоить. Доказать ему, что друзья брата мне не интересны. Я встала, разгладила платье руками, а затем поцеловала его в щеку и предложила налить рома. Он не ответил. Его взгляд впился в меня, пока я наполняла золотистой жидкостью его любимый стакан и возвращалась к столу.
Я стояла перед отцом, пока он косился в сторону гостиной.
Я знала, что он собирается сделать.
Я изучила его движения и эмоции лучше, чем свои собственные.
Он скользнул рукой вверх по бедру, пока ладонь не легла на мою обнаженную ягодицу. Одной рукой он притянул меня ближе и шумно втянул воздух, широко расставляя ноги.
Я знала, чего он хочет.
Я сделала ещё шаг вперёд, и пока моя губа дрожала, а брат с друзьями смеялись в гостиной, я прошептала отцу: «Я люблю тебя больше всех на свете, папочка».
Интересно, всегда ли он был извращенцем? Был ли таким в моем возрасте? Моя ли вина, что он такой? Это я сделала его больным? В моих книгах нет ответов. Там не сказано, как его исцелить.
Я бы хотела суметь его исцелить.
Музыка смолкает так же внезапно, как и началась. Закрываю дневник и запихиваю его под матрас, после чего разглаживаю постель и жду появления отца.
Когда дверь распахивается, комнату наполняют всхлипы Кэти. Фиолетовый синяк ложится тенью на её левую щеку.
Отец толкает её ко мне.
— Приведи её в порядок. Чтобы к утру была готова.
Я коротко киваю.
— Да, отец.
— И научи эту дрянь манерам. Её дерзость я больше слушать не намерен.
Снова кивок.
— Конечно, отец.
Его глаза впиваются в мои на бесконечно долгую минуту — он проверяет мою решимость, ждёт, когда я сломаюсь. Он знает, что любовь к младшей сестре — единственное, что до сих пор заставляет меня двигаться дальше.
Я сохраняю спокойствие, даже позволяю уголкам губ дрогнуть в лёгкой — абсолютно фальшивой — улыбке. Это срабатывает; когда дверь закрывается и шаги затихают в коридоре, я выдыхаю с облегчением.
Кэти бросается ко мне, обвивая тонкими руками мою талию, а я глажу ее по волосам.
— Все будет хорошо, Мармеладка, — это ложь, и она это знает.
Я веду Кэти в ванную; она всхлипывает, пока я набираю воду. Когда она стягивает футболку, я с трудом сдерживаю слезы, глядя на маленькую девочку, потерявшую волю к жизни. В двенадцать лет ей полагалось бы быть счастливее; и уж точно ей не место в мире, где её используют, истязают и держат за обычную игрушку.
Помогаю ей забраться в ванну и она опускает голову.
— Карли, я больше так не хочу.
Опустившись на колени рядом, я беру розовую мочалку и осторожно вожу ею по спине, стараясь не нажимать слишком сильно. Всего три дня назад отец огрел её ремнём за то, что она посмела ему возразить. Раны уже затянулись корочкой, но тонкая плоть всё ещё припухшая и красная там, где ремень впивался в кожу.
— Кэти, ты должна делать то, что тебе говорят. Нельзя постоянно пререкаться.
Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.
— Я ничего не могу с собой поделать. Тень говорит мне, что делать. Пожалуйста, давай убежим?
Сердце колотится где-то под горлом. Внутри я мертва.
Последние четыре года Кэти твердит мне о Тени. О «девичьем голосе», который велит ей совершать дурные поступки. Иногда я задаюсь вопросом: не повредился ли её рассудок от всех тех наказаний, что обрушивал на неё отец. От тех случаев, когда он швырял её через всю комнату или позволял Тристану избивать её.
Я держу себя в руках только ради неё.
— Мы не можем. Он найдёт нас. Пожалуйста, Кэти, делай, что велят. Я попрошу его забирать меня вместо тебя, но ты должна пообещать, что постараешься не слушать Тень, ладно?
Она поворачивает голову. Ее широко распахнутые глаза пусты. В них нет ни любви, ни эмоций — ничего, что напоминало бы о маленькой девочке, спрятанной где-то глубоко внутри. Голос ее срывается на жуткий шепот, от которого по спине бегут мурашки:
— Тень говорит, что ты лжешь.
Проглатываю ком в горле и глажу её по волосам.
— Я люблю тебя, Мармеладка, я бы никогда тебе не солгала.
Она прижимает палец к плотно сжатым губам.
— Тсс... Тени ты сегодня не нравишься.
Пока я протираю лицо и шею Кэти влажной тканью, она начинает раскачиваться взад-вперед. Затем, без всякого предупреждения, ударяет себя кулаком по лбу. Хватаю ее за тонкие запястья, чтобы она не причинила себе вреда.
— Кэти, прекрати сейчас же. Это я, я не обижу тебя.
Она яростно мотает головой.
— Нет! — кричит она. — Оставь её в покое, Тень! Я не хочу!