Страница 91 из 349
Материализм, конечно, вызывает некоторые вопросы, но я не думаю, что мы так горячо спорим по этому поводу, как в 1960-е, и в частности, возможно, мы не очень хорошо представляем себе, что такое идеализм, если речь не о некой вере в трансцендентность, религии или чем-то подобном. Для этих философов дело обстоит не совсем так. Я хочу, чтобы вы вспомнили теорему Пифагора. Она гласит, что в любом прямоугольном треугольнике сумма квадратов длин катетов равна квадрату длины гипотенузы. Это одно из странных математических открытий античного мира, и Платон предполагает, что эта теорема останется верна, даже если мир будет уничтожен. Платон не говорит об этом именно так, но так скажу я: даже если род человеческий вымрет, сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника всё равно будет равна квадрату гипотенузы. Это вечная истина. Она не основана на рассуждениях, но и не является объективной или эмпирической. В эмпирическом мире нет никаких треугольников. Это чисто интеллектуальный объект, чья истина лежит за пределами субъективности и объективности. Поэтому идеалист скажет: нет, существуют вечные истины. Они не историчны, хотя Пифагор, возможно, и столкнулся с этой истиной в какой-то момент своей жизни или своего учения. Они не относительны и не подвержены изменениям. Очевидно, что существует множество других способов проявления идеализма, но чтобы понять силу идеализма в философии, на мой взгляд, нужно иметь в виду именно этот способ мышления.
По Альтюссеру, в этом и состоит предмет борьбы в философии. На вопрос «Что такое философия?» Альтюссер отвечает: это классовая борьба в теории. Мы боремся не столько из-за истинности той или иной теории, сколько из-за ошибочности других теорий. Поэтому критика идеологии будет означать прежде всего преследование остатков идеализма во всех теориях, с которыми мы сталкиваемся. Альтюссер — представитель следующего после Сартра поколения, но он воспитан в этом головокружительном мире сартровского экзистенциализма и феноменологии. Альтюссер в конце концов скажет, что марксизм сам по себе является наукой, и мы таким образом получим еще один концепт. Идеализм и материализм имеют отношение к науке, к знанию, а следовательно, Альтюссер стремится к материалистической науке. Он хочет очистить науку от идеалистических остатков. У этого есть два следствия. Во-первых, у него появится несколько врагов, одним из которых будет историзм. Я объясню, что это такое. Другим врагом будет, скажем так, феноменология (включая экзистенциализм). А третьим — герменевтика. И как он будет вести эту борьбу? Путем строгой критики. Если альтюссерианство для кого-то что-то и означало, то этим означаемым была строгость — она-то всех и пугала, поскольку вы что-то пишете, а потом альтюссерианцы набрасываются на то, что вы написали, и со всей строгостью демонстрируют, что ваша работа кишит всевозможными мерзкими идеализмами. Так что это будет доктрина о языке, требующая определенного вида чтения, и как раз поэтому, дойдя до знаменитого семинара «Читать „Капитал“», вы увидите, что первый его раздел полностью посвящен чтению. К чему это всё? Почему ленинец должен тратить время на чтение? Как будто здесь соединили Ленина и Новую критику. В чем смысл всего этого? В чем ценность? Всё, что мы хотим сделать, — это вывести людей на улицу и совершить революцию. Заглянув в текст Альтюссера, вы увидите, что время от времени там появляются слова, выделенные курсивом. Альтюссер будто говорит: «Вот, это действительно важное слово. Следите за ним». И всякий раз, когда вы замечаете у него слово, выделенное курсивом, вы знаете: устанавливается фундаментальное различие, и вас предупреждают о целом наборе фраз и терминов, заменяющих собой те, которые вы больше никогда не должны использовать, поскольку они безнадежно идеалистичны.
Через два года после написания «Марксизма и гуманизма» Альтюссер будет критиковать психоаналитика Рене Дяткина за использование феноменологического словаря. Он пишет следующее:
… вы используете крайне сомнительные психологически-философские понятия («пережитое» [le vécu — важнейшее сартровское слово], «смысл», «интенциональность», «человеческий опыт» и т. д.). Конечно, вы используете их вскользь, и это не влечет за собой никаких
прямых
последствий для вашего анализа. Но если согласовать присвоенное вами право использовать психологические или феноменологические понятия (феноменология — религиозная психология нашего времени) без их критики с тем фактом, что вы
нигде
не осуждаете, прямо его называя, соблазн
психологизации
, который по меньшей мере [так же] (если не более) опасен для психоанализа, как склонность к
биологизации
, то это согласование может стать уместным
[81]
[Althusser L. Letters to D. // Writings on Psychoanalysis: Freud and Lacan / eds. O. Corpet, F. Matheron / trans. J. Mehlman. New York: Columbia University Press, 1996. P. 43; перевод изменен.]
.
Если вы позволяете себе использовать такого рода концепты, то результаты их использования могут быть опасными, ведь, как указал Альтюссер, ни один концепт не существует обособленно, а всегда составляет часть концептуального сообщества. «Использование таких понятий, если они не будут четко дифференцированы от их значения и функции, рискует похоронить новые вопросы и проблемы под видимостью уже существующего „теоретического сообщества“»
[82]
[Montag W. Althusser and His Contemporaries: Philosophy’s Perpetual War. Durham, NC: Duke University Press, 2013. P. 113.]
. Альтюссер хочет сказать, что даже в языке, употребляемом в данном тексте мимоходом, можно найти то, чего следует избегать. Вы не можете использовать слова для обозначения этих понятий, пусть и вскользь, не порождая целый шлейф идеологических последствий. Говорить о le vécu, о пережитом, — значит неожиданно втаскивать за собой весь этот феноменологический и экзистенциальный багаж. Подобные слова должны быть исключены.
Ладно, так какие же слова остаются? Альтюссерианский марксизм — очень строгое упражнение в письме, ведь если вы не собираетесь использовать какое-то слово — например, «опыт», — то где же субъективность? Где люди, которые используют эти понятия? Если вы не можете упомянуть субъекта, не можете сказать «я», не можете говорить о личном опыте, то что вы скажете об идеологии? Как вы можете сказать что-то объективное об идеологии, не придумав способа говорить о субъекте и субъективности, который не был бы уже запятнан и отравлен экзистенциализмом или феноменологией? Как видите, это очень непростая задача.