Страница 79 из 349
Таким образом, карьера Лакана строится вокруг трех этих вещей. Первые семинары посвящены Воображаемому — точнее, они о том, что такое Воображаемое и как мы должны развивать вид мышления, который немного превосходит Воображаемое, и это будет Символическое. В наших терминах, в рамках этого курса, мы можем сказать, что Воображаемое — то, что открывают феноменологи. Затем приходит лингвистика и показывает, что феноменологи правы, но этого недостаточно. Они не понимают, что не существует такой вещи, как чистое сознание. Они не понимают, что в этом чистом сознании есть зазор, разрыв, трещина. Вот что привносят лингвисты. А затем в какой-то момент Лакан открывает влечения. Есть три фрейдовских влечения, о которых вы, несомненно, знаете: оральное, анальное и генитальное. Сегодня это уже достаточно очевидные вещи. Лакан хочет сказать, что, помимо них, есть и другие влечения, потому что, если расширить желание — и это сверхжелание, которое и есть влечение к смерти, — становится ясно, что желать можно и всевозможные другие вещи. Так, например, у нас есть скопическое желание, желание смотреть, желание визуальности. Вы знаете, чтó немцы говорят о визуалах и аудиалах — Augenmenschen и Ohrmenschen. Одни люди восприимчивы к живописи, другие — к музыке. Что ж, в некотором роде в этом и состоит идея Лакана, ведь у Лакана и Фрейда большая проблема с тем, что Фрейд называет сублимацией. То есть мы не имеем дело с этими тремя изначальными желаниями всё время. Мы занимаемся другими вещами. Как мы либидинально инвестируем в эти другие вещи? Ну, путем сублимации. Но что это такое? Наступит момент, когда у Лакана появится теория сублимации. Это будет называться le sinthome, и семинар с таким названием посвящен Джойсу. Лакан, судя по всему, познакомился с Джойсом в юности и всегда был им очарован. Но пока отложим это, пусть вопрос о том, как это вписывается в третью стадию, останется для нас своего рода загадкой.
Однако работа Лакана разделена по этим линиям: Воображаемое, затем Символическое, потом Реальное и влечения. Славой Жижек разработал очень интересный, сложный, но весьма убедительный способ рассмотрения этих трех моментов
[73]
[Жижек С. Возвышенный объект идеологии / пер. В. Софронова. М.: Художественный журнал, 1999.]
. Он говорит, что в каждом из них по-разному расставлены акценты. Допустим, у вас доминирует Воображаемое. Да, но у вас может быть Воображаемое, направленное на Воображаемое, Символическое, направленное на Воображаемое, и Реальное, направленное на Воображаемое. И то же касается Символического и Реального. Так что это дает нам не три, а девять различных видов интерпретации.
Итак, первый текст из тех, что я предложил вам к прочтению, — «О структуре…» — представляет собой речь, которую Лакан произнес в решающий момент. Я уже упоминал 1967 год. В том же году американцы наконец поняли, что происходит во Франции, и организовали в Университете Джонса Хопкинса большую конференцию, на которую пригласили многих знаменитостей. Полагаю, там не было только Фуко и Леви-Стросса, зато был Деррида. Был Барт. Лакан согласился приехать. Это была его первая продолжительная поездка в Соединенные Штаты. Текст, что я вам дал, взят из книги, которую иногда называют «Структуралистские разногласия». В более ранней версии она называется «Языки критики». Кое-что в ней устарело. Там рассматриваются вопросы, актуальные в 60-е годы, вопросы, возникавшие у гуманистов, но многое из этого по-прежнему актуально, и это очень удобный материал для изучения, по крайней мере доклад, написанный Лаканом по-франглийски. Так уж вышло, что я знаю его переводчика, который когда-то был моим коллегой, и этот текст сводил его с ума. Он говорил: «Дайте мне французский текст, чтобы я мог подготовить перевод». А Лакан хотел импровизировать. Он хотел сам всё проговорить, что он в конце концов и сделал на своем ломаном английском, и перевод — своего рода обратная переработка в чуть более стандартный английский, чем тот, который был у Лакана. Он удерживал внимание публики, и ему было что сказать, но его текст не похож на большинство других эссе. То есть Лакан понимает: аудитория ничего не знает о том, что он говорит, — им надо всё объяснять, а это невозможно, поэтому он хватается за разные темы. Моя любимая (и одна из самых известных) — его рассказ о бессознательном. Я всегда считал — возможно, ошибочно, — что он остановился в Нью-Йорке и отправился на конференцию в Балтимор поездом, очень рано, возможно даже ночным. И вот рано утром он просыпается и видит Балтимор в лучах рассвета. Вывод будет таков: l’inconscient, c’est Baltimore à l’aube. Бессознательное — это Балтимор на рассвете, сцена, которую я мельком вижу из окна поезда. «Когда я готовил для вас этот небольшой доклад [это, конечно, ложь, ничего он не готовил. —
Ф. Дж.
], стояло раннее утро. В окно я мог видеть Балтимор. Момент был весьма любопытный, так как свет был еще не вполне дневной и неоновая вывеска каждую минуту показывала мне ход времени. Движение на улице, естественно, было оживленным. И я про себя заметил, что всё, что я мог видеть, за исключением нескольких деревьев вдалеке, было результатом мыслей — активно мыслимых мыслей [вождение автомобиля, открытие бизнеса, продажа вещей, прогулка. —
Ф. Дж.
], в которых функция, выполняемая субъектом, не была вполне очевидной. В любом случае так называемое Dasein [хайдеггеровская человеческая реальность. —
Ф. Дж.
], будучи дефиницией субъекта, присутствовало там в форме довольно неустойчивого, угасающего наблюдателя»
[74]
[Лакан Ж. О структуре как о вмешательстве инаковости в качестве необходимого условия какого бы то ни было субъекта. Указ. соч.]
. То есть вы видите объекты, места, здания, машины всех этих людей, они там, но вы не видите человеческих субъектов. Вот что такое бессознательное — Балтимор ранним утром. Это пейзаж, который является ландшафтом человеческой деятельности, в котором субъект не виден.