Страница 78 из 349
Давайте сразу перейдем к вопросу о jouissance. Глагол jouir во французском языке является обсценным и отсылает к оргазму, но существительное jouissance — слово вполне пристойное. Что оно может означать в английском языке? Жижек придумал хороший перевод этого слова через дефис: en-joy-ment. «Радость» (joy) в центре этого слова обладает для Жижека очень сильным сексуальным подтекстом. Но en-joy-ment — идея сверхнаслаждения. Вы понимаете, что для всех этих людей удовлетворение желания — это не удовольствие. Удовольствие — это защита от тревоги. Удовольствие — это противоположность jouissance. Когда вы ищете удовольствия, вы делаете это для того, чтобы восполнить нехватку и отгородиться от тревоги. Поэтому удовлетворение желания, будь оно возможно, не было бы удовольствием. Сократ сравнивает его с зудом. Я привел вам пример со стаканом воды, который вы выпиваете, испытывая сильную жажду. Во всяком случае, это очень мимолетное удовольствие. Так что же такое jouissance как сверхудовольствие? Я думаю, что в некотором смысле оно соответствует движению Канта от прекрасного к возвышенному. У вас есть прекрасное, которое является удовольствием в области гармонии. А кроме того, у вас есть нечто иное — возвышенное, и оно гораздо более пугающее, как, например, непреодолимая сила Альп, или моря, или чего-то такого, что затмевает и разрушает человека. В некотором роде это и есть jouissance по Лакану. Существуют ли моменты jouissance? Ну конечно, но иного порядка, чем удовлетворение желания. Думаю, в определенной степени они сопоставимы с сартровским en-soi-pour-soi.
Но нам нужно знать, в чем заключалась особенность Фрейда, его поздняя идея влечения к смерти. Она выросла из его столкновения с Первой мировой войной, когда у солдат, страдающих военным неврозом, Фрейд обнаружил опыт травмы, с которым раньше не встречался. Согласно классическому Фрейду, травма носит сексуальный характер. Это может быть жестокое обращение взрослого с ребенком, что угодно такого рода. Но лечение разговором позволяет выявить эту травму и от нее избавиться. И тут вдруг появляется травма, вызванная ужасом, бомбами, смертью, убийствами, с ней не справиться тем же способом. По какой-то причине этот опыт продолжает возвращаться. Травма представляет собой нечто неизжитое. Вы возвращаетесь к ней вновь и вновь. Вы не можете от нее избавиться. Угнетение завораживает. Сама боль завораживает.
Так что же такое влечение к смерти? Фрейд говорит, что организмы формируются желанием сохранить свою жизнь и у организма, столкнувшегося с желанием, есть два способа справиться с ним. Эрос и Танатос. Эрос — влечение к жизни, эротическое желание, Танатос — это желание смерти, которое Лакан предпочитает называть не «инстинктом», а pulsion — «влечением». Эрос говорит: «Я пойду длинным путем и в конце концов достигну своего желания. Это очень сложно. Мне придется пройти через весь мир». Танатос говорит: «Это невыносимо. Я удовлетворю свое желание другим путем: через смерть». Смерть означает, что у меня больше нет никаких желаний. Смерть дает немедленное удовлетворение. Она избавляет от желания, тогда как другой маршрут, Эрос, тоже направлен на избавление от желания, но путем его удовлетворения. Думаю, раз уж мы об этом заговорили, я скажу вот что: мне пришло в голову, что сартровский пример с тревогой, который я вам приводил, релевантен. Сартр понимает тревогу иначе: представьте, что вы — альпинист на скале. Как мне преодолеть этот ужасный спуск по узкому краю пропасти? Я могу это пережить. Могу очень осторожно прокладывать путь, продвигаться вперед, держаться за определенные вещи. Такое поведение продиктовано страхом упасть. Или, говорит Сартр, можно броситься вниз. Это тоже избавит меня от проблемы, так? Это своего рода влечение к смерти. Теперь нам больше не придется испытывать тревогу.
Что это значит с точки зрения желания? Это значит, что для Лакана — и в этом его фундаментальное отличие от Фрейда — не существует никакого влечения к жизни. Нет никакого Эроса. Всё есть Танатос — и Танатос есть витализм, — поскольку желание не может быть удовлетворено. Даже если вы удовлетворите желание, это будет провалом, ведь это удовлетворение не удовлетворит первичное желание, то есть желание организма. Я думаю, что именно в этой точке Лакан соприкасается с метафизическим, как и Сартр, — с самой функцией жизни. Опять же, мы можем вернуться к этому, поскольку это связано с Реальным.
Здесь мы возвращаемся к исходной лакановской периодизации: Воображаемое, Символическое и Реальное. Первые два пункта, скажем так, завязаны на развитии: они основаны на том факте, что человеческие существа рождаются неполноценными организмами, которые должны каким-то образом развиваться, в отличие от некоторых форм жизни, которые появляются (если вообще появляются) полностью развитыми. Таким образом, связь Воображаемого и Символического (где Символическое — это язык) проистекает из того факта, что, будучи новорожденным, вы являетесь infans. «Младенец» (infant) означает «неговорящий». Стало быть, вы брошены — в хайдеггеровском смысле — в эту ситуацию бытия. Там вы откроете для себя прежде всего Воображаемое, а затем вы попадете в язык. В конечном счете эти вещи неразделимы, и всё же это разные стадии, о которых можно говорить разное и в связи с которыми можно ставить разные диагнозы. Что касается Реального, то с ним и правда никогда не справиться. Реальное, как я уже говорил, это Ding-an-sich; оно врывается в ваше сознание, и порой это означает психоз, а порой — нечто непреодолимое. Вот одно из официальных определений Лакана: «реальное, или то, что таковым воспринимается, является тем, что категорически противится символизации»
[72]
[Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. Семинар, Книга I (1953/54) / пер. М. Титовой, А. Черноглазова. М.: Гнозис; Логос, 2009. С. 91.]
. Реальное совершенно не поддается лингвистическому выражению. Итак, вы понимаете, что мы не можем сказать, что такое Реальное, ведь именно в этом оно и заключается: в том, что мы не можем сказать, что это такое. Мы просто должны научиться что-то с ним делать.