Страница 77 из 349
Один из главных скандалов в лаканианской практике — короткий сеанс. Лакан пытался использовать фрустрацию в качестве инструмента анализа. Люди приходят к нему, платят деньги за час, а через пятнадцать минут он говорит им: «Всё, хватит. Уходите. Вы сегодня не функционируете. Вы тратите мое время». Так короткий сеанс превратился в скандал. Я думаю, что большинство профессионалов-лаканианцев отказались от этого подхода, который не только очень раздражает пациента, но и очень дорого ему обходится. Но Лакан ассоциируется с этой практикой, и это одна из причин непостоянства его репутации. Впрочем, я также слышал о Лакане, что он был великим диагностом. То есть он и правда был чуток к тому, что происходит с людьми и что творится у них внутри. Наряду с семинарами в течение многих лет он вел постоянную практику, поэтому он точно знал, с чем сталкивается, что и дало ему возможность разработать эту совершенно удивительную систему со всеми ее сложными философскими и психоаналитическими референциями.
В каком-то смысле при желании всё это можно применить к политике. У вас есть господин, некий недоступный лидер. У вас есть дискурс университета, дискурс «-измов», дискурс ваших ортодоксальных последователей, которые заняты тем, что указывают, как вам надо думать, а как не надо, что правильно, а что неправильно. У вас есть и другие последователи, которые хотят получить от вас ответы; это истерики. И, наконец, у вас есть l’écoute, аналитик. Аналитик будет тем человеком, тем Лениным, который слушает, чего на самом деле хочет общество. Каковы его проблемы? Каковы его ритмы? И вы видите, что для Лакана господин — это Фрейд. Интерпретаторы — люди из университета, но аналитиком является он сам. Для других, конечно, он становится господином, и тогда всё это разыгрывается заново. Жак-Ален Миллер — часть дискурса университета, но позже он занимает — или пытается занять — позицию господина, или, по крайней мере, представителя мертвого господина. Возможно, господин всегда мертв. Но я думаю, что Лакан идентифицировал свою позицию с позицией аналитика.
Итак, попробуем разобраться. Я еще не сказал вам, где мы находимся в связи с неврозом. Я упомянул две его разновидности, но есть еще и перверсия, которая совершенно из другой области. Лакан говорит, что невротик — тот, кто верит, что счастье существует. И вот внезапно вы немного лучше понимаете суть этой идеи. Счастье — идея другого. Вы знаете о самоубийствах во время праздников. Они происходят потому, что субъект верит, что в этот период счастливы все, кроме него. Необходимо верить — здесь проявляется нечто вроде сартровской серийности, — что другой счастлив. Это то, что происходит с другими людьми. Они счастливы, а я подавлен, и меня терзают всевозможные фрустрации. У невротика это выражается еще острее. Так что невротик в некотором смысле по-сартровски заморозил свой выбор в форме счастья другого и произвел из своего несчастья статичное чувство безнадежности.
Думаю, дело здесь в том, что нечто, называемое нами счастьем, является, как я уже сказал, проекцией на другого, формой несуществующей полноты. Мы обнаружим, что, по Лакану, прежде всего желание в принципе не может быть удовлетворено и что в некотором смысле отсутствие удовлетворения само по себе может стать неким желанием. Это что — форма пессимизма? Не совсем. Лакан проводит различие между желанием и jouissance (через минуту я объясню, что это такое), видом желания, сознающего, что желание не может быть удовлетворено; Лакан связывает этот вид желания с фрейдовским влечением к смерти. Мы скоро к этому вернемся. Итак, в некотором смысле это понятие полноты — а мы наблюдаем его у всех этих людей — является источником чего-то другого, о чем вы сразу же узнаете из некоторых эссе или фрагментов, которые я вам дал, и что, как мне кажется, является фундаментальным для всего постструктурализма. Это идея о том, что по-французски называется schiz, разрыв, béance, зияние, расстояние между, трещина, разрез. Дойдя до Альтюссера, мы увидим, что он очарован историческим разрывом, который является эпистемологическим разрезом или разрывом. Всегда присутствует идея о том, что полноты не существует. Нет полноты настоящего. Нет полноты удовлетворения. Повсюду заявляет о себе структура разрыва. Откуда она берется? У Сартра, очевидно, нет никакого en-soi-pour-soi. Мы постоянно гоняемся за этой идеей бытия. Мы хотим быть en-soi, но таким, у которого есть сознание. Это своего рода реализация нашей расщепленной идентичности, но такая реализация онтологически невозможна. На мой взгляд, у Сартра эта идея не так ярко выражена. Не думаю, что существует сартровское понятие разрыва или чего-то подобного, но сам этот мотив у него присутствует. Это дистанцирование от себя. Но у Лакана речь идет о неудовлетворенности желания, и мы увидим, как это проявляется у других людей. Я думаю, что это фундаментальный способ, каким все эти люди становятся теми, кого Бадью предпочитает назвать антифилософами, поскольку философия, так или иначе, всегда говорит вам, как нечто
есть.
Онтология хочет сказать вам, чтó
есть
бытие. Но для этих людей бытия нет. Есть только разрывы в бытии. Хайдеггер — забавный переходный случай, ведь, хотя он и утверждает, что Dasein в этом смысле
не
есть, он продолжает гоняться за Sein, за некоторым опытом бытия, который, с его точки зрения, на самом деле доступен одной лишь поэзии или открывается путем отступления к более полному, более древнему состоянию, своего рода хайдеггеровской утопии прагерманской деревни и леса — в духе того, что позднее мы обнаруживаем у наших утопических антропологов. Так что в этом аспекте положение Хайдеггера оказывается двойственным.