Страница 76 из 349
Фрейд имел дело с психозом только через книгу. Он обнаружил мемуары одного выдающегося юриста XIX века, который прошел через период шизофрении и описал свой опыт. Это мемуары некоего президента Шребера — слово «президент» во французском и немецком языках часто означает что-то связанное с председательством в правовой системе, то есть с присяжными или адвокатами. Фрейд, очевидно, никогда не встречался со Шребером, который к тому времени давно умер, но у него был этот документ. Фрейдовский анализ этого документа поражает воображение, равно как и сам текст. Но я упоминаю об этом для иллюстрации лакановских идей. Семинары Лакана были грандиозным местом встречи. Лакан говорит с участниками семинара о Шребере. Французского перевода нет. И тогда кто-то переводит его! На что бы Лакан ни ссылался, в Париже сразу же хотят это прочитать — будь то лингвистика Якобсона, мемуары Шребера, Ельмслев или что-то еще. Поэтому я думаю, что семинары Лакана действительно играли центральную роль — в том смысле, что они были местом пересечения всевозможных направлений мысли, а также источником новых референций. В 60-е и 70-е годы многие семинары функционировали именно таким образом. У Греймаса был семинар. Не очень большой, но его посещали Кристева, Тодоров и другие. Они делали доклады. Позднее у Делёза будет огромный семинар с участием тысяч людей — кстати, по большей части записанный, и если вы знаете французский, то можете найти этот семинар в сети. Конечно, был и альтюссеровский семинар, в котором участвовали в основном студенты École. Но эти семинары были чем-то гораздо большим, чем просто семинары вроде нашего. Это были публичные мероприятия, и нужно почувствовать атмосферу, сопровождавшую эти тексты.
Как только Лакан вбрасывал какой-нибудь лозунг или ссылался на что-либо, об этом тотчас узнавал и говорил весь Париж — и те, кто его любил, и те, кто ненавидел. В ретроспективе, когда я снова и снова просматриваю этот и другие материалы того периода, мне кажется, что отсылки к Сартру исчезли. Его игнорировали. Он был отменен. Но он, конечно, повсюду у Лакана, и мы в этом еще убедимся.
Вернемся к дискурсам. У нас есть господин, университет, но что же тогда представляет собой истерик? В чем разница между истерией и неврозом навязчивых состояний? Невроз навязчивых состояний связан с жизнью и смертью. Человек, страдающий неврозом навязчивых состояний, спрашивает себя: жив я или мертв? Жив ли я на самом деле? И что это означает? Истерик, с другой стороны, спрашивает себя — и в этом случае он традиционно ассоциируется с женщинами, хотя совершенно очевидно, что среди истериков есть и мужчины: чего я хочу? Есть ли у меня желание в принципе? Итак, для возникающего с появлением Фрейда психоанализа это новая болезнь, которая вступает в права в 1880-х годах, и эта новая болезнь называется истерией. Примерно в то время было придумано и само это слово. Психоанализ — наука, в основе которой лежат вопросы: что такое желание? что такое мое желание? желаю ли я? почему я желаю? И поэтому, разумеется, в конечном счете Лакан станет в некотором смысле философом желания, как и другие, но это начинается именно с него. Истерик задает вопросы, а кому он или она их задает? Ну конечно, господину. К кому еще вы пойдете за истиной и прочим? А если господина рядом нет, полагаю, истерик может обратиться к книгам эпигонов, учеников и так далее — к дискурсу университета.
Но что насчет аналитика? Его дискурс — последний. Говорят, ортодоксальных аналитиков не осталось. В Соединенных Штатах существует терапия на любой вкус. Например, первичные крики
{47}
. Саму терапию необязательно проводят аналитики, и она необязательно является фрейдистской в каком-либо смысле. Аналитиков становится всё меньше и меньше, ведь никто не может себе этого позволить. Чтобы выжить, аналитик должен принимать очень много пациентов ежедневно. А пациент должен платить пять дней в неделю в течение неизвестно скольких лет. Это становится крупным вложением. И говорят, что американских ортодоксальных аналитиков постепенно становится всё меньше и меньше. У меня был австралийский коллега, интересовавшийся различными американскими аналитическими школами. Он выяснил, что на Манхэттене их три. Одна — в районе Уолл-стрит. Одна — в центре, и одна — около Колумбийского университета. Он побеседовал с этими людьми, большинство из которых были Эго-терапевтами. Они говорили: «О, вы разговаривали с этими сумасшедшими в центре города, да? И о чем они говорят? Чем занимаются? Какие у них навязчивые идеи?» Так что, как видите, система фрагментарна. Джанет Малкольм много лет назад написала книгу об американском анализе с социальной точки зрения, с точки зрения кризиса в области анализа
[71]
[Malcolm J. Psychoanalysis: The Impossible Profession. New York: Knopf, 1981.]
. Но я прошу вас подумать о том, каково это — быть аналитиком. Д. Г. Лоуренс называл психоанализ выслушиванием маленьких грязных секретов и постыдных детских переживаний. Кроме того, заявляет о себе сопротивление, когда люди не хотят рассказывать то, что должны. Нет-нет, я ни о чем не думаю, когда вспоминаю свой сон. Представьте себе пять или шесть часов в таком духе! Да, но не забывайте, что, по Лакану, вы вслушиваетесь в означающие, а не означаемые. Вам не нужно вслушиваться в значение того, что вы слышите. L’écoute — психоаналитический процесс слушания — означает вслушивание в ритмы. Аналитик может думать о чем-то другом, но он или она вслушивается в ритмы, отмечая, когда говорящий что-то утаивает, когда происходит прорыв, когда ритм меняется. Аналитик редко прерывает говорящего — лишь иногда, чтобы поторопить его.