Страница 70 из 349
Итак, все эти вещи — самое сердце позитивной стороны 1960-х, но негативная сторона — это, конечно, яростная атака на марксизм, структурализм и все формы того, что станет идеологией. Так рождается критика идеологии, и это еще одно великое событие 1960-х. Но наконец вопрос об утопии приведет к другим вопросам. Например, к такому: если ранние общества были такими замечательными, то почему они исчезли? Что заставило их исчезнуть? Когда они превратились во что-то другое? Я бы сказал, один из ответов (людям он не нравится: его связывают с именем Мальтуса) — численность населения. Охотников и собирателей — «кочевников», как будет называть их Делёз, — становится всё больше, и в какой-то момент племя перестает функционировать. Оно делится надвое, как амеба, и половина уходит в другое место. Для охоты и собирательства им требуется определенный ареал, иначе они столкнутся с нехваткой, а затем и со всеми прочими бедами. Но по мере роста населения — мало-помалу — охотничьих угодий становится всё меньше и меньше, и тогда племя снова разделяется, и всё начинается сначала.
Ладно, но окончательного ответа на этот вопрос я не дал. У Салинза есть одна версия этого общества, которое предполагается у Бодрийяра, хотя на самом деле он никогда напрямую не описывает такое общество, поскольку знает, что оно недоступно, что это ностальгия, а ностальгия — просто еще один способ ратификации настоящего. Но есть еще одна книга, которая представляет собой предельное антропологическое воплощение этой утопии. И это — «Лесной народ» Колина Тёрнбулла, где рассказывается о пигмеях мбути, обществе без власти. Позже, в 1960-х годах, когда политика начинает отделяться от коммунистической партии, появляются разнообразные альтернативные формы
гошизма
, левачества. Возрождается троцкизм. Заявляет о себе анархизм. И прежде всего маоизм. Возникают всевозможные маленькие группы, так называемые
группускулы.
Все эти группы начнут задаваться вопросом: что такое власть? И что такое государство? Стало быть, ключевой вопрос, связанный с судьбой утопии, состоит в следующем: можно ли представить себе общество без государства? Собственно говоря, так называется одна из книг Пьера Кластра
{39}
. А можно ли представить себе общество без власти? Конечно, такое общество описано в его эссе, которое мы с вами читаем, но как проблема власти связана с вопросом о войне?
[65]
[Clastres P. Archaeology of Violence: War in Primitive Societies // Archaeology of Violence / trans. J. Herman. Los Angeles: Semiotext(e), 2010. P. 237–277.]
Кластр напоминает: вы все говорите о первобытных обществах. Боже мой, взгляните на индигенную Бразилию! На Земле нет другого места, где так же велись бы эти постоянные войны, где существовали бы эти вендетты, длящиеся по сто пятьдесят лет, где все эти группы вечно воевали бы друг с другом. Эти якобы утопические группы проливают море крови. Откуда всё это берется? Как это встраивается в систему? У него есть ответ на эти вопросы, и сейчас мы его рассмотрим.
Итак, можно увидеть, как из этой изначальной проблематики, если использовать альтюссерианское слово, появляются два вида интересов. Один будет заключаться в попытке нащупать здесь утопизм, и это выльется в научную фантастику и другие вещи. Вы понимаете, что до этого времени слово «утопия» было плохим, потому что оно означало сталинизм, марксизм, революцию. Люди вроде Пол Пота пытаются создать идеальное общество, а в итоге убивают всех буржуа, и поэтому для буржуазных стран утопизм — это плохо. И вдруг возникает альтернативная идея утопизма — идея о группах без власти, а с другой стороны — достигающее предельного выражения у Фуко исследование природы власти. Поэтому нам хочется узнать, что случилось с этими обществами. Или, скорее, хочется понять: как они продержались так долго? Это ведь самые древние общества в истории человечества. Они существовали тысячи лет. Когда они исчезли? Что с ними произошло? Почему мы до сих пор не достигли этой точки? Так что вопрос в том, где произошел переломный момент, где был совершен первородный грех, падение. И каким было это падение в историю? Каким было падение во власть? Откуда взялось государство?
Что ж, есть несколько ответов. Первый — излишек. В этот период возрождается интерес к Руссо, поскольку во втором «Рассуждении» Руссо — замечательной работе, одном из первых великих современных трактатов наряду с «Общественным договором» — утверждается, что всё идет от первого человека, который произносит: «Это мое» — тем самым изобретая собственность. Здесь начинается выпадение из естественного состояния. Хорошо, а откуда берется собственность? Собственность возникает из излишка. Допустим, изначальное племя, охотники и собиратели, — это семья. Если вы ищете мыло и просите у родителей или сестры кусок мыла, вам не скажут: «Ладно, с тебя двадцать пять центов». Дом должен быть последним местом, где можно было бы столкнуться с обменом такого рода. Так что если в этом обществе вам что-нибудь нужно, у ваших соседей это есть, и они вам это дадут, а потом вы должны будете дать им что-то взамен. Это общество символического обмена. Хорошо, но теперь предположим, что у вас вдруг чего-то стало слишком много. Вечное настоящее этого общества таково, что там ничего не хранится, всё тратится. Я не упомянул о последней форме дара у Мосса и народов Северо-Западного побережья. Это потлач. Знаете, что такое потлач? Вы становитесь богатым членом общества, и в какой-то момент вы демонстрируете свое богатство, уничтожая его. Достаете все свои вещи, деньги и так далее и сжигаете их. Это ритуал. И канадское правительство — а большинство этих людей живет в Канаде — сказало: «Боже мой! У нас ведь капитализм! Мы не можем сжигать деньги!» Поэтому начиная с 1880-х годов потлач запрещен. Но потлач — последняя форма того, что делают с излишками в обществе дара. Их уничтожают. Тогда вместо богатства, которое ничего не стоит, вы получаете престиж, а ваш сосед (в качестве своеобразного контрдара) должен сжечь все свои вещи. Это очень интересная конечная форма le don, престации. Иначе говоря, излишек означает, что вы можете привязать к себе людей, этот излишек им отдавая.
А теперь позвольте мне рассказать вам о том, как Кластр в своей первой — очень интересной — книге о парагвайском народе гуаяки обнаруживает правило для этих обществ
[66]
[Clastres P. Chronicle of the Guayaki Indians / trans. P. Auster. New York: Zone Books, 1998.]