Страница 69 из 349
Кто-то из вас упомянул другого автора, американского антрополога Маршалла Салинза, который в то время находился в Париже. Он заведовал кафедрой антропологии Чикагского университета. Они с Бодрийяром наверняка знали друг друга в те дни, когда Бодрийяр разрабатывал свое понятие утопии, так как для Бодрийяра утопия тоже существует. И это утопия символического обмена, но мы достигнем ее, лишь упразднив код, упразднив марксизм и семиотику и вернувшись к чему-то другому. Обнаружить это «другое» можно в «Опыте о даре» Марселя Мосса. Это символический обмен — не в структуралистском смысле, а в смысле разговора, обмена parole, словами, а не письменным языком. Так вот, Маршалл Салинз написал книгу «Экономика каменного века», в которой затрагивает схожие темы. Я вам ее очень рекомендую. Он говорит: да, все эти люди постоянно рассказывают о революции. Бодрийяр выступает против того же, что и Салинз, — а именно против того, что означает всего лишь рост производительности, увеличение ценности, а не ее уменьшение. Салинз говорит, что люди думают о каменном веке как о первобытном обществе. Чтобы выжить, им нужен определенный оборот (circuit), ведь они живут охотой, поиском ягод и так далее. Как только вы переходите к сельскому хозяйству, у вас появляется труд. Таким образом, это первая стадия общества — каменный век. Люди не понимают, говорит Салинз, что это было самое счастливое общество на Земле. Никогда прежде люди так мало не работали, так много не спали, так много не занимались сексом, так полно не отдавались художественной деятельности, как в этот золотой век, и в некотором смысле это и есть та далекая утопия, которая заявляет о себе во всей антропологии этого периода, и, конечно, она присутствует у Бодрийяра. В этом отношении Бодрийяр и Салинз — своего рода пара.
Как же осуществить эту утопию? Покончив с идеей производства, покончив со стоимостью. И конец этот можно найти в даре. Как говорит Мосс, дар — неденежная система, где есть три вида действия, которые вы обязаны совершать: давать, получать и возмещать
[64]
[Мосс М. Опыт о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах // Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии / пер. А. Гофмана. М.: КДУ, 2011. C. 203.]
. Но, по Марксу, так и возникли деньги. Одно племя живет там, где много дерева. Другое, как можно представить себе, живет в менее благоприятном месте, но там много соли. Поэтому обмен осуществляется на границе, где одним приходится выяснять, сколько соли они обменяют на необходимую им древесину, а другим приходится выяснять, сколько им нужно соли и сколько стоит их древесина. Так что понятие стоимости возникает на границе между двумя несвязанными вещами, потому что вам надо как-то обмениваться. Если бы вы были голодны и я спросил вас, сколько книг вы дали бы мне за мой стейк, до появления денег для такого обмена не было бы общего знаменателя. Стало быть, первая форма дара — такого рода обмен без денег. Это престация, технический термин для обозначения дарения, и она не предполагает денег, но требует возмещения. То есть я что-то кому-то дарю, но потом он обязан отдариться. Возможно, не сразу. Может, через десять, через двадцать лет, но, говорит Мосс, есть обязательство возмещения и обязательство дарения. Вы должны отдариться. И не можете отказаться от этого требования. Вы знаете истории о том, как вы восхищаетесь чьими-то часами и вам обязаны их отдать. В каких-то странах нельзя ничем восхищаться, потому что, как только вы чем-то восхититесь, вам должны будут это отдать. Так что держите свое восхищение при себе. Если люди увидят, что вам нравится какая-то вещь, они ее вам отдадут, а вы должны будете отдать что-то взамен. Итак, вначале существует полная престация. Одно племя дает что-то другому, а другое дает что-то взамен. Затем появляется индивидуальная престация, но и она остается обязательной.
Наконец, есть еще одна форма, весьма интересная. Отказ давать, пренебрежение приглашением, равно как и отказ получать, эквивалентны объявлению войны. В сфере символического обмена вы должны давать, получать и возмещать. «Обратимость» — одно из слов, которые Бодрийяр использовал для описания этого процесса
{38}
. В современных обществах стоимости обратимость отсутствует. Вы уничтожаете ценность, потребляя ее, или влезаете в долги. В этом утопическом обществе ценность обратима, и вы получаете обратно что-нибудь другое. Теперь это становится пародией на разговорный язык. Я говорю, а вы можете сказать в ответ. В 1960-е годы, когда левые стали критиковать СМИ, они исходили именно из этого. Телевидение и радио говорят с нами, но мы не можем им ответить. Это необратимо, а значит, не утопично. Многие сценарии некоторых экспериментов 60-х годов были направлены на то, чтобы выяснить, как продуктивнее использовать радио или телевидение. Я помню историю, которую Дэйв Деллинджер рассказывал об одном эксперименте в Нью-Йорке 1960-х, когда всякий желающий мог в течение пятнадцати минут выступать по телевидению. И это была утопическая ситуация, когда люди и правда могли отвечать. По его словам, эксперимент закончился, когда какой-то сумасшедший пришел на телевидение и застрелил свою собаку. Итак, по Бодрийяру, в этих обществах дар обратим. Он идет в обоих направлениях, потому что это не что иное, как разговор.
Таким образом, вы видите, как из определенных семиотических концепций возникает утопическое представление о жизни в целом, о форме человеческой жизни, которая не является отчужденной — хотя вы даже не можете так сказать. Ведь это критика самой идеи отчуждения, поскольку отчуждение предполагает, что верхняя часть семиотической дроби отчуждена, а нижняя — нет, что сначала было чистое изобилие неотчуждения, что по своей природе мы были неотчужденными, а потом стали отчужденными. Им не нужна такая историография, такое понятие природы как изобилия, и мы увидим множество других форм сопротивления всему, что хоть как-то напоминает изначальное изобилие. Но одна из вещей, которые можно сказать о таком обществе дара — единственная проблема этой утопии, — заключается в том, что никто не наслаждался жизнью в нем слишком долго и все, за исключением нескольких удачливых стариков, умирали в двадцать — тридцать лет.