Страница 66 из 349
. Повозитесь с ним. Квадрат Греймаса — прекрасная игрушка. Есть еще датский лингвист Ельмслев с его серией из четырех, а не из двух частей. И я бы с удовольствием показал вам всё это, будь у нас время. А я не знаю, когда оно у нас будет. Как бы то ни было, все эти письменные, визуальные, диаграмматические вещи — по крайней мере, у авторов этого периода — стремятся достичь невозможного: стать метаязыками.
Вернемся ненадолго к Леви-Строссу. Кто-то сказал, что Леви-Стросс был расистом. Но чтобы подобные термины были полезны — даже в политическом плане, — нам, как мне кажется, следует использовать их осмотрительнее. Человек, который верит, что первобытные народы («peuples primitifs» — увы, его слова) умнее нас; который верит, что pensée sauvage и мифическое мышление сложнее, интереснее и изощреннее нашего, западного; и, наконец, верит, что апогеем западной мысли будет момент, когда мы сумеем понять мысль племенную, — серьезно, я не знаю, как можно назвать его расистом. Он верит, что истории не должно было быть, что это случайность — «история» означает переход от холодных обществ, племенных обществ, к горячим обществам, чья динамика приводит к капитализму. Полагаю, Леви-Стросс сказал бы, что достаточно перейти к горячим обществам, чтобы наступление капитализма так или иначе стало неизбежным, но первобытным обществам не нужно было никуда переходить. У них не было истории. Современность (modernity) не должна была наступить, и на самом деле в первобытном обществе нам было бы лучше. Думайте об этом что угодно, но это часть утопического мышления того периода.
Вы помните — ладно, вы не помните, но знаете, что в 1960-е годы существовали коммуны, и, конечно, еще до 1960-х люди возвращались к земле и пытались создать более простую форму общества. Всё это — попытки переизобрести в неутопическом обществе нечто утопическое. Мы увидим это у Бодрийяра. Думаю, Леви-Стросс, безусловно, был одним из лидеров в этом отношении. Люди также спрашивают о Франце Боасе. Да, конечно, Боас был великим германо-американским антропологом, предшественником Леви-Стросса. Он провел обширное энциклопедическое исследование, в особенности — народов Северо-Западного побережья. Именно на их истории опирается Леви-Стросс. И, на худой конец, даже если вы не читаете Леви-Стросса, я хотел бы найти время, чтобы показать вам некоторые из этих историй Северо-Западного побережья, потому что реально… Я не исключаю другие племена первых народов (First Nations) или коренных американцев, но у нас на Северо-Западном побережье огромное богатство этих историй, наряду с искусством — скажем, тотемным столбом, — которое не может не поражать воображение, и я надеюсь, что кто-то из вас этим заинтересуется. Есть книга, которую я вам рекомендую: «История, острая как нож» Роберта Брингхёрста — новое собрание мифов хайда
[58]
[A Story as Sharp as a Knife: The Classical Haida Mythtellers and Their World / ed. R. Bringhurst. Vancouver, BC: Douglas and McIntyre, 2011.]
. Это первая великая литература Северной Америки, и очень жаль, что она недостаточно известна. Что касается Леви-Стросса, то я бы порекомендовал его «Деяния Асдиваля»
[59]
[Леви-Стросс К. Деяния Асдиваля / пер. Т. Цивьян // Зарубежные исследования по семиотике фольклора / сост. Е. Мелетинский, С. Неклюдов. М.: Наука, 1985. C. 35–76.]
. Пожалуй, это самое обстоятельное исследование цимшианской истории или эпоса, и оно очень впечатляет (можно сказать, это его «S/Z»).
И последнее, что я хотел сказать в связи с Боасом. Про этих людей можно было бы рассказать много анекдотов. Если спросить Леви-Стросса, знал ли он Боаса лично, то он ответит: «Он умер у меня на руках». В Нью-Йорке — в Колумбийском университете — он обедает с Боасом, который там и умирает, а Леви-Стросс держит его на руках, когда тот умирает. Не знаю, были ли они близки — это два разных поколения, — но, конечно, Леви-Стросс восхищался Боасом и его работой, называя себя его последователем.
Наконец, я хотел обратить ваше внимание на раздел об искусстве в увертюре к «Сырому и приготовленному», первому тому «Мифологик». Мы не можем обсудить его в деталях, но там явно присутствует целая эстетика. Это эстетика двойной записи, двойной артикуляции, и Леви-Стросс показывает, как музыка записывается в звуках, как живопись записывается в цветах, — показывает, что существует двойная связь между этими вещами. На мой взгляд, очень интересно то, что он говорит о музыке и ритмах тела. Не знаю, соответствует ли это действительности. Отличается ли наш сердечный ритм от ритма дыхания? Понятия не имею. Может, кто-то из вас знает кое-что об анатомии. Но именно в ритмы тела сможет как-то вписаться второй уровень музыки. И я обращаю ваше внимание на всё это еще и потому, что вы могли подумать, будто он выступает против этих ранних форм; напротив, он не модернист и ведет двойную полемику — во-первых, против конкретной музыки, во-вторых, против абстрактного искусства, — которая на самом деле довольно старомодна, но в некотором смысле очень сильна. Проблема, говорит он, в том, что более низкого уровня записи не существует. Цвета приходят к нам лишь в объектах. И отдельного существования у них нет. Что касается конкретной музыки, то да, у нее есть отдельное существование — машины на улицах и так далее, — но это неинтересно; ее источником является тело. Связь музыки с телом — вот почему я сравнил это с Шопенгауэром, ведь он был еще одним великим автором, писавшим о музыке в начале XIX века, и как раз его представление о связи музыки с телом, его идея о том, что музыка — в каком-то смысле высшее искусство, придает телесности наиболее идеалистическую форму.
А теперь — к Бодрийяру. У него была очень интересная карьера — быть может, карьера антитеоретическая. Вы увидите, что Бодрийяр и Пьер Кластр в некотором роде антимарксисты: они выступают против марксистской антропологии, против попытки неким образом загнать реалии племенного общества в марксистские рамки надстройки и базиса, которые, напомню, представляют собой еще один пример двойной артикуляции. Сначала о бодрийяровской атаке на марксизм. Бодрийяр был учеником Анри Лефевра — пожалуй, величайшего современного французского философа-марксиста, который, в отличие от многих других, оставался в Коммунистической партии, но при этом не был там особо популярен. Как и многие другие, он вышел из партии в 1956-м
{36}
. Лефевр придумал две очень важные идеи. Первая, разделяемая им с ситуационистами (а позже, вернувшись к Бодрийяру, мы с вами почитаем Ги Дебора), — это понятие la fête, праздника, а вторая, которую он, скажем так, изобрел, — понятие повседневной жизни
[60]