Страница 67 из 349
[Lefebvre H. Critique of Everyday Life / trans. J. Moore, G. Elliott. London: Verso, 2014. См. также: Ванейгем Р. Революция повседневной жизни: трактат об умении жить для молодых поколений / пер. Э. Саттарова. М.: Гилея, 2005; оригинальное название: Traité de Savoir-vivre à l’Usage des jeunes Générations.]
. Вы удивитесь. Как можно изобрести повседневность? Социологи не выделяли повседневность в отдельную категорию, но, по сути, они изучали повседневную жизнь более ранних обществ. Но на самом деле именно Лефевр ставит перед собой задачу исследовать повседневность как уникальную современную (modern) категорию, и есть несколько его весьма доступных книг об этой идее, а также о самом модернизме. Он много писал об искусстве и литературе. И я бы сказал, что его небольшая книга о диалектическом материализме, написанная в конце 1930-х годов, совершенно удивительна для партийного автора — она очень гегельянская, и это одно из лучших введений в диалектику, которые мне известны
[61]
[Lefebvre H. Dialectical Materialism / trans. J. Sturrock. London: Jonathan Cape, 1974.]
. Во всяком случае, целое поколение французских интеллектуалов изучало марксизм по этой книге, так что Лефевр был крупной фигурой. Бодрийяр как-то сказал, что Лефевр должен был стать Маркузе мая 68-го. Вы в курсе, какое огромное символическое значение имеет Маркузе в этой стране, но во Франции Лефевр так и не возымел такового. Не знаю, почему так получилось, но своя правда в этом есть. Так или иначе, Бодрийяр был его учеником — и, вероятно, большим разочарованием.
Бодрийяр начал с изучения товарной формы. С исследования «системы вещей», и, разумеется, когда Бодрийяр берется за всё это, он возвращается к господству языка и семиотики, но теперь речь идет о семиотике товаров, о господстве знака. Так что Бодрийяр в конечном счете движется по следующей траектории: от ортодоксального марксизма — базиса к надстройкам — товарам и семиотике, затем — утопический период, сопровождающийся полным отказом как от марксизма, так и от семиотики, и, наконец, всё это приводит его к другой теории — теории странной природы современного общества, или, скажем так, общества постсовременного, которую он свяжет с понятием «симуляции»
[62]
[Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции / пер. А. Качалова. М.: Постум, 2015.]
. Мы вернемся к этому в другой раз, поскольку я думаю, что эта теория подводит нас к Лефевру с другой стороны — со стороны Ги Дебора и ситуационизма: деборовского понятия спектакля. И там уже речь пойдет о более позднем Бодрийяре, но сегодня вы увидите, откуда он пришел. Я бы просто назвал этот более поздний период постмодерным, но не настаиваю на таком словаре.
Так что же такого делает Бодрийяр, что его наряду с Кластром следует отнести к бунтарям против марксизма? Французские 1960-е — это постепенный бунт против марксизма и своеобразная попытка сделать что-то другое, или перейти, скажем, в маоизм (если вы ассоциируете марксизм с русскими), либо разработать некий постмарксизм. Вы видели попытки Сартра. Во Франции коммунистическая партия — отдельная сила, и Сартру это не нравится. У партии своя культура. Коммунистические рабочие читают коммунистические книги и коммунистические газеты. Их контакты с буржуазной мыслью контролируются самой партией. Сартр жалуется, что не может писать для рабочих, ведь он, так сказать, отменен партией. У них нет доступа к тому, что он пишет, а вы можете себе представить, что для интеллектуалов это очень неприятная ситуация. Я считаю поворотным моментом в истории Франции 1980 год, когда к власти приходит Социалистическая партия под руководством Франсуа Миттерана в союзе с Коммунистической партией и все ужасно напуганы. Боже мой! Коммунистическая партия не была у власти с тех пор, как ушла в начале холодной войны в 1947 году. И вот в 1980 году они возвращаются к власти с Миттераном, который дает им пару незначительных министерств, и, как вы можете себе представить — ладно, наверное, не можете, — это часть политической логики, которую нужно принимать во внимание. Как только Миттеран включает их в свое правительство, они исчезают. Это конец Коммунистической партии. После 1980 года партия — ничто. Конечно, после распада Советского Союза она еще меньше, чем ничто. Коммунистическая партия во Франции, разумеется, еще существует, но ее власть сломлена. В данном случае политическое действие Миттерана — это очень хитрая тактика кооптации, превращающая коммунистов в конкурентов его социалистического правительства, которое само в итоге оказывается не слишком-то социалистическим. Но в этот период партия привлекает к себе внимание; она может раздражать всех этих интеллектуалов. И они по-разному против нее восстают.
Вы увидите, что аргумент Кластра на самом деле является аргументом против марксизма. Но нигде антимарксизм не звучит так интенсивно, как в небольшом тексте Бодрийяра «Зеркало производства», где представлен очень сильный аргумент против марксизма, но (с другой стороны) и против семиотики
[63]
[Baudrillard J. The Mirror of Production / trans. M. Poster. St. Louis, MO: Telos Press, 1975.]
. Почему? И в каком смысле? Бодрийяр считает, что марксизм — теория продуктивизма. Думаю, здесь есть несколько альтернатив. Да, можно сказать, что марксизм рассматривает результат коммунистического движения, коммунистическое государство, как конец эксплуатации труда, как место, где труд больше не отчужден, но с таким же успехом можно утверждать — и такие марксизмы были, — что коммунизм, согласно этим другим марксизмам, есть конец труда, безработное будущее, где никто больше не будет трудиться. Люди не знают, что в конце Советского Союза, в брежневскую эпоху — так называемую эпоху застоя, по которой сегодня ностальгируют многие русские, — существовала своего рода утопия, рабочие говорили примерно так: мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят нам. Работа ничего не значит, потому что ты находишься в каком-то совершенно ином пространстве. Так что есть и другие виды марксизма, и сам я считаю марксизм, скажем так, философией деятельности, Tätigkeit (гегелевское слово), производства в духовном смысле.