Страница 62 из 349
Так что же это такое? Я бы сказал так: есть нечто, что я назову схематизацией — этот термин восходит к Канту, — когда язык пытается превратить себя в нечто неязыковое, в неязыковую форму истины, которая не может быть опровергнута, а значит, не знает отрицания. В этом смысле она подобна бессознательному. Бессознательное лишено негативного, и оно будет топологическим, математическим или, в случае Лакана, и тем и другим, потому что мы увидим, как Лакан играет со всеми этими фигурами — от ленты Мёбиуса к матемам и обратно к Борромеевым узлам. Но мне кажется, это очень интересный процесс, когда второй уровень оказывается несводимым к первому, но при этом как-то с ним связанным. Это бессознательная истина первого уровня. Здесь истина возвращается, но так, что это слово больше не имеет никакого смысла. И это не должно прозвучать слишком безумно в обществе, где торжествует алгоритм. Что такое алгоритм? Это нечто, что можно связать с языком желания, потребления и нехватки, товаром, но он принимает математическую форму. И то, что такой выдающийся и полифоничный современный философ, как Ален Бадью, утверждает вечность числа, наводит на мысль, что у этого есть интересное историческое значение, которое надо исследовать. Во всяком случае, не забывайте об этих схематизациях. Делёз, например, напишет целую книгу о схематизациях в творчестве Мишеля Фуко, тогда как сам Делёз хитрее. Он не станет сводить себя к схематизациям. Он использует их, а затем переводит обратно в язык. Играя со своими философскими масками, Делёз почти так же многолик, как Кьеркегор, но тем не менее он осознает этот феномен и заслуживает большего внимания с нашей стороны.
Здесь мы должны попрощаться с Леви-Строссом. Надеюсь, вы поняли, насколько увлекательно его творчество. Снова и снова мы будем встречаться с теми, кого в то время называли «великими мыслителями», с огромным количеством работ, которые мы не сможем полностью изучить в рамках этого курса, но они имеют определяющее значение для этой линии современной французской… философии? Ну, богатство французского мышления этого периода заключается в том, что философский импульс сам себя деконструирует. Мысль больше не хочет быть метафизикой или философией, и огромная интеллектуальная энергия выливается в другие области. Она выражается в антропологии, в литературоведении, в государственном управлении, в психоаналитических формах и становится тем, что мы называем не философией, а теорией, и мы вернемся к тому, что это может означать, в другой раз, потому что именно это я время от времени пытаюсь объяснить, например, попечительскому совету университета, и никто никогда не понимает, о чем я говорю. Поэтому я пока оставлю эту тему.
А сейчас я хочу сказать, что вместе с Бартом мы переходим от парадигматического к синтагматическому. У Барта, конечно, есть парадигмы. В конечном счете диахроническое неотделимо от синхронического, но в целях изложения их можно друг от друга отделить. Какое-то время можно работать с тем или другим, но в конце концов синтагматическое и парадигматическое должны сойтись, и, конечно, в определенном смысле у Барта так и происходит. Но его концепция нарративного анализа — синтагматическая. По его словам, чтобы понять, что происходит в рассказах, надо сначала разложить их на мельчайшие единицы. Что ж, в каком-то смысле это очевидно. Что еще делает Леви-Стросс, когда составляет колонки отдельных событий и элементов мифа? Он выделяет их маленькие фрагменты. Назовем их нарремами? Эти «-емы» здесь вездесущи. Итак, вы устанавливаете синтагматические единства. Разбиваете их на части — вроде тех, что используются в синтаксисе: существительные, глаголы, прилагательные, придаточные предложения и так далее. Так что в некотором смысле окончательным образом той сверхформации, которой является рассказ, нарратив, у Барта будет одно огромное предложение. В литературе есть такое предложение — «Un coup de dés jamais n’abolira le hasard» («Бросок костей никогда не отменит случай»), это великая поэма Малларме 1890-х годов. Случай — это контингентность, и вот внезапно всё оказывается здесь: одно предложение, отмена контингентности предложением и так далее. Это огромное предложение со всевозможными подчиненными и придаточными, и обычно оно публикуется в большой книжке объемом около двадцати страниц, но ее можно назвать Книгой Мира. Так вот, помните: одно предложение — то единство, на которое обрекает себя лингвистика, а нарратологи скажут, что у нас есть каркас, нарратив, под который можно подвести все эти единичные предложения. Так что, наверное, можно говорить о «грамматике текста». Грамматика обычно ограничивается одним предложением. Предположим, у нас есть нечто, включающее в себя множество предложений. Пожалуй, это будет более крупное единство. В таком случае что это за единство? Почему рассказ должен быть закрытым? Ну, в каком-то смысле мы знаем почему: за пределами единого предложения — контингентность и бессмысленность, поэтому, если вы хотите сохранить смысл, надо держать предложение закрытым. В некотором смысле идея Метца или Барта о том, что фильм или рассказ — это одно большое предложение, является попыткой такого замыкания.