Страница 48 из 349
Метафора — сходство, а метонимия — смежность. Думаю, это уже присутствовало в ассоцианизме XVIII века, когда люди пытались разобраться, как работает разум, но не использовали эти лингвистические термины. Как помыслить эту новую оппозицию? Якобсон говорит, что метафора — сущность поэзии (необязательно всей, конечно), тогда как метонимия свойственна прозе — например, великим романам. А теперь подумайте о двух придуманных примерах, связанных с Бальзаком. Бальзак любил сравнивать своих героев с животными, поэтому он говорил: «Этот человек был львом», или «куницей», или еще кем-нибудь в этом роде. Вы можете сравнить персонажа с тем, на кого он или она похожи. Но, предположим, вы вместо этого скажете (и Бальзаку такое тоже понравится): «Этот персонаж был очень неряшлив. На нем было старое, потертое пальто. Его ботинки были изношены и не начищены. Он часто бывал в трущобах Парижа. Его собственный дом был ветхим и нуждался в покраске». Это описание метонимично, поскольку мы не говорим, каков персонаж; мы описываем то, что находится рядом с ним. То есть персонажа характеризует его одежда, его непосредственное жизненное пространство, район, где он часто бывает. Даже телесные описания метонимичны, ведь тело не является сущностью персонажа, но мы склонны представлять себе персонажа исходя из тела и телесных описаний. Стало быть, истинное поле романа не связано со сравнениями или метафорой как таковыми. Оно связано с метонимией.
Как Якобсон это доказал? Он рассмотрел клинический феномен афазии — состояния, влияющего на человеческую речь. Не буду вдаваться в подробности, но он обнаружил, что существует два типа афазии, которые соответствуют двум типам языка или двум тропам, и эти тропы — метафора и метонимия. Один вид афазии — парадигматическое нарушение, а другой — синтагматическое. Соответственно, в этом анализе клинических патологий реальной речи мы обнаруживаем некоторые из функций или механизмов самого языка.
Итак, вопрос о синтагматическом и парадигматическом позволяет нам сразу проследить их работу. Парадигматическое — область метафоры и замещения, синтагматическое — метонимии или смежности, порядка, непрерывности. И можно продолжать и множить свои отношения с этими вещами. Конечно, нужно вернуться к Фрейду, и мы узнаем, что это основополагающая форма анализа сновидений и что логика сновидений — это логика Verdichtung и Verschiebung, сгущения и смещения. Сгущение — это метафора. Смещение — метонимия. Сны создают свои собственные частные языки посредством этих двух процессов, равно как и шутки, остроумие и тому подобное. Таким образом, это основополагающий способ мышления и анализа языка, или, по крайней мере, это дает нам дуальную организацию языковых процессов.
На основании сказанного вспомним об анализе мифа, проведенном Леви-Строссом. В чем этот анализ заключается? В том, чтобы взять различные эпизоды, составляющие историю об Эдипе, и найти в них парадигмы. Помните, он сравнивает ее с набором игральных карт, а затем говорит, что надо разделить эти мифы в соответствии с их сходствами и различиями. И мы увидим, что его анализ мифа опирается на отношения парадигматического и синтагматического. В этом анализе одна линия связана с другой, как C с D. Понятно, почему можно вписать сюда сколько угодно версий, ведь дополнительные части встраиваются в каждую из линий и становятся похожими на красные и черные игральные карты. Вот почему особенно забавно, когда в увертюре к «Сырому и приготовленному» Леви-Стросс пишет о марсианах, прибывших на Землю. Сначала они находят что-то вроде знаков — возможно, предназначенных для чтения, — и они идут слева направо; а может, и справа налево. Вы знаете, что такое
бустрофедон? Бустрофедон
— это узор из борозд, которые бык оставляет на поле. Вы позволяете быку тянуть плуг до конца поля, а затем он разворачивается и тянет плуг в противоположную сторону, оставляя следующую борозду. Есть такая форма письма, в которой вы читаете слева направо, а доходя до конца строки, читаете следующую справа налево, и так далее. Учитывая наши современные привычки, было бы весьма обременительно бегать за этими быками слов взад-вперед по странице. Как бы то ни было, это первое, что находят марсиане. И тут вдруг они замечают — и, учитывая интересы самого Леви-Стросса, вы этому не удивитесь, — что новой рукописью, которую они разглядывают, является музыкальная партитура, оркестровая партитура. Здесь и в самом деле есть синтагматическое — развитие темы, а под ней — оркестровка этой темы и всех нот. Как это читать? Это образ или метод анализа, предлагаемого Леви-Строссом, и он делает вид, будто этот анализ вдохновлен музыкой — хотя я не уверен, что так и есть, — но, очевидно, он мыслит в этих терминах, и, как бы то ни было, его анализ полностью покрывается этой осью парадигматического и синтагматического. Конечно, он по-прежнему, как и в юности, увлечен Вагнером. В конце XIX века Вагнер был во Франции религией эстетов. В конце XIX — начале XX века о Вагнере было написано больше книг, чем о ком-либо другом, кроме Иисуса Христа. У музыкального критика Алекса Росса из
The New Yorker
вышла новая огромная книга под названием «Вагнерианство», которую я вам очень рекомендую, если вы интересуетесь подобными вещами, потому что в ней прослеживается, как изучение Вагнера (хотя и не только его) развивалось вплоть до наших дней в самых разных областях. Разумеется, Леви-Стросс — великий вагнерианец, и, думаю, в каком-то смысле ключевым у Вагнера должен быть эпизод из «Парсифаля», когда, не имея современных технологий, Вагнер заставил своих героев идти без реальной ходьбы. Они должны идти к замку Грааля не двигаясь, и тот, кто ведет Парсифаля, говорит: «Zum Raum wird hier die Zeit». «Здесь время превращается в пространство». Когда мы обратимся к чрезвычайно важному вопросу о геологии у Леви-Стросса, надо помнить: здесь время превращается в пространство, и для геолога дело обстоит так же.